Яхтинг в России



В. Конецкий, Рассказы
 

Как я первый раз командовал кораблем



Как я первый раз командовал кораблем
 "Секретно. Командиру "СС-4138"
     лейтенанту Конецкому В. В.
     Капитан-лейтенанта
     Дударкина-Крылова Н. Д.

     РАПОРТ

     Настоящим доношу до Вашего  сведения  по  пожарной  лопате
No  5.  При  обследовании пожарной лопаты No 5 мною установлены
нижеследующие  отклонения  от  приказа  Главнокомандующего  ВМС
СССР:
     1. Черенок лопаты короче стандартного.
     2. Насажен плохо, качается.
     3. На конце черенка нет бульбы.
     4. Трекер лопаты забит тавотом.
     5. Щеки лопаты ржавые, не засуричены.
     6. Лопата не совкового типа.
     7. Черенок лопаты не входит в держатели на пожарной доске.
     8.  Лопата  на  пожарном  стенде   вследствие   этого   не
закреплена, а держится черт как.
     9. Лопата не окрашена в красный цвет.
     10. На лопате нет бирки о последней проверке.
     11. На лопате отсутствует инвентарный номер.
     12. Лапата не учтена в приходо-расходной книге.
     13. Лопата не включена в опись пожарной доски.
     14.  Лопата  висит  не  на  штатном месте. Далеко от места
будущего пожара.
     15. При опробовании -- лопата сломалась.
     16. Сломанная лопата не была внесена в акт списания.
     17. Лопата не исключена из описи пожарной доски.
     18. Нет административного  заключении  о  причине  поломки
лопаты.
     19. Нет приказа о наказании виновника поломки лопаты.
     20.  Лопата  и до поломки превышала по весу норматив на 11
кг 250 г.
     21. Лопата  не  была  закреплена  за  конкретным  матросом
боевого пожарного расчета.
     22.    В   процессе   эксплуатации   лопата   неоднократно
использовалась не по прямому (пожарному) назначению.  Дознанием
установлено: в зимних условиях ею чистил снег на палубе боцман,
старшина I статьи Чувилин В. Д. Тогда же ею были нанесены побои
боцману,  старшине  I статьи Чувилину В. Д. А 08 марта пожарная
лопата использовалась на демонстрации для несения на  ее  лотке
портрета женского исторического лица.
     Вывод.  Ввиду  окончательной  поломки  лопаты -- заводской
No   15256   (корабельный  No  5)  --  признать  дальнейшее  ее
использование для боевых и пожарных нужд невозможным. Стоимость
шанцевого  инструмента  списать  за  счет  боцмана,  старшины I
статьи Чувилина В. Д.
     Для   определения   стоимости  лопаты  (черенок,  тулейка,
наступ, лоток) создать комиссию в составе  3  (трех)  офицеров,
включая начальника медико-санитарной службы старшего лейтенанта
Захарова А. Б.

        Проверяющий: капитан-лейтенант
                Дударкин-Крылов Н. Д.

     Порт Архангельск.
     Борт <<СС-4188>>
июля 08 дня 1953 г."

     С   автором  этого  секретного  документа  я  и  собираюсь
познакомить вас ближе.

1


Все вышли в искпедицию
          (считая и меня),
          Сова, и Ру, и Кролик,
          И вся его семья.
                   Винни-Пух

     "16 ИЮНЯ 1953 г. СССР. СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ.
     УПРАВЛЕНИЕ КАДРОВ.
     Тов. лейтенант, на Ваше письмо от 09.06.53 г. сообщаю, что
оснований  для  перевода  Вас  на  Тихоокеанский  флот  нет.  В
дальнейшем  по  вопросу  прохождения службы прошу обращаться по
команде в  соответствии  со  ст.  5  Устава  внутренней  службы
Вооруженных Сил Союза ССР. ВРИО НАЧАЛЬНИКА УПРАВЛЕНИЯ КАДРОВ СФ
КАПИТАН II РАНГА ЕВСЕЕВ".

     Самый  не  освещенный  пока  в  мировой прессе период моей
жизни  (из-за  врожденной  скромности)  --  военная  служба  на
Северном флоте.
     Есть  срок  давности.  Прошло  больше  тридцати лет. Можно
кое-что вспомнить. Я служил на военных спасателях, но серьезные
аварии случаются редко. И  главная  работа  --  буксировка  или
судоподъем,  то  есть  извлечение из морских глубин затонувшего
железа.
     Безнадежно  скучно  было  летом.  Стоишь  в   какой-нибудь
удаленной  от  цивилизации  бухточке  на  якоре.  Без  связи  с
берегом.  За  бортами  десятки  понтонов  --  ржавые   железные
бегемоты, опутанные пуповинами воздушных шлангов.
     Под килем когда-то погибшее судно.
     О том, кому на этом судне не повезло, не думаешь.
     Работают водолазы и такелажники, а ты занимаешься боевой и
политической  подготовкой.  То  есть  объясняешь  матросам  про
дубовые лесополосы и коварство академика  Марра.  А  матросы  у
тебя  настырно  интересуются причиной самоубийства Маяковского:
"Это правда, товарищ лейтенант, что он венериком был?"

     Коли я уж так с ходу расхристался,  то  объясню  все-таки,
почему  написал тогда письмо в кадры Северного флота с просьбой
о переводе на Камчатку.
     Конечно,  кромешная  скука  от  теоретических  занятий   с
матросами и монотонность судоподъемных работ свою роль сыграли,
но истинные причины были серьезнее.
     Поднимали  мы  австралийский транспорт "Алкао-Кадет" возле
мыса Мишуков. В сорок втором году австралиец  затонул,  получив
прямо в дымовую трубу полутонную немецкую бомбу.
     Поднимали  его  трудно.  Транспорт  хотел покоя и не желал
возникать обратно на свет божий из  тишины  и  мягкого  сумрака
морской могилы.
     Наконец  все-таки  наступил  волнительный  и торжественный
момент  продувки  понтонов.  И  из   бурлящих   вод,   обросший
водорослями,   занесенный   илом,  в  гейзерах  воды  и  струях
травящегося из понтонов воздуха возник потревоженный от вечного
сна   пароход   --   огромное   морское   чудо-юдо.   Защелкали
фотоаппараты,  заорали "ура", вскинули над головами чепчики, --
матросики  летом  на  Севере  именно  чепчики  носят.   Выждали
положенные  мгновения  и  полезли  на утопленника за чем-нибудь
полезненьким. Спасение на водах всенепременно связано  с  таким
постыдным  фактом  --  такое было, есть и будет. Ибо спасателям
извечно кажется, что они имеют чистой воды моральное право  "на
некоторое количество сувениров"
-- так скажем для приличия.
     Я  пробрался  в  штурманскую рубку транспорта. И обнаружил
среди ржавого железа какие-то черные и мерзко  скользкие  кипы.
Пхнул  сапогом одну -- она развалилась, а в середине проглянула
прилично   сохранившаяся   бумага.   Оказались    австралийские
навигационные  пособия,  вахтенные журналы, лоции -- слипшиеся,
спрессованные тяжестью морской воды, как бы обугленные по краям
страницы. Тут я и забыл про то, что хотя любопытство не  порок,
но  все-таки  большое  свинство.  Набил  полную  пазуху мокрыми
документами и вдруг услышал сперва  гудок,  а  потом  аварийные
тревожные  свистки  и  ощутил  под  ногами дрожь металлического
покойника.
     Всех спасателей мгновенно сдуло с этого "Алкао-Кадет".
     Хорошо помню, как наш боцман  волок  на  родной  спасатель
шикарный австралийский стульчак, но вынужден был бросить добычу
на полпути.
     Под  брюхом  транспорта  начали рваться-лопаться понтонные
полотенца, на которых он висел.
     Минуту или две "Алкао-Кадет" полусонно  чесал  в  затылке,
затем  вздохнул  и нормально булькнул обратно в могилу, оставив
за собой такую бурунную воронку, что  в  нее  затянуло  рабочую
шлюпку.  А звучок австралийский транспорт издал пострашнее и уж
во всяком случае погромче того,  с  которым  сыпется  земля  на
гробы братских сухопутных могил.
     Еще  минут  тридцать  над  затонувшим гигантом вылетали из
воды четырехсоттонные понтоны, наполненные воздухом. К счастью,
ни один из них не вмазал в днище нашего корабля. Если бы  такое
произошло, то поднимать с грунта возле мыса Мишуков пришлось бы
уже два парохода.
     Когда  все  утихло,  я  занялся  разборкой,  как говорят в
романах,  "немых  свидетелей"  жизни  и  работы   австралийских
моряков:  записные книжки штурманов, карты Ямайки и "рапорты об
атаках за июль 1942 года".
     Потом разложил свою бумажную добычу  сохнуть  на  световом
люке  машинного  отделения,  нимало  не  заботясь о том, что ее
кто-нибудь сопрет:  кому  нужны  мокрые,  грязные,  в  ржавчине
бумажки?  Да еще на английском языке! Я-то в те времена пытался
его  учить  и  любопытные  австралийские  документы  могли   бы
стимулировать усидчивость.
     Но  вышло  вовсе  нелепо  и  неожиданно. Бумажки попали на
глаза одному бдительному товарищу. На "рапортах об  атаках"  он
обнаружил английское слово "секретери". Меня кое-куда вызвали и
дали  такую  взбучку,  что  до  сих пор икается. Оказывается, я
должен был все эти документы немедленно сдать в соответствующий
отдел.
     Среди   десятилетней   давности   австралийских   секретов
бдительные  товарищи  обнаружили  и  бумажку с русским текстом,
которая принадлежала лично мне и попала туда случайно.  Вот  ее
текст:  "Только  рабство  создало  возможность  более  широкого
разделения труда между земледелием и промышленностью. Благодаря
рабству произошел расцвет древнегреческого мира, без рабства не
было бы греческого государства, греческого искусства  и  науки;
без  рабства  не  было  бы и Рима. А без основания, заложенного
Грецией и Римом, не было бы также и современной Европы. В  этом
смысле  мы  имеем  право  сказать, что без античного рабства не
было бы и современного социализма".
     Такой    текст     показался     некоторым     начальникам
подозрительно-загадочным.  Пришлась долго доказывать, что автор
не я, а Фридрих Энгельс. Такие уж были  времена  и  нравы,  что
интерес  офицера  к  произведениям  классиков, мягко говоря, не
поощрялся.
     Вот и решил, что лучше будет, если я  сменю  скатерть,  то
есть  сменю  место  службы  с  европейского Севера на азиатскую
Камчатку.
     За обращение с письмом к высокому начальству не по команде
я получил добавочную взбучку от командира корабля капитана  III
ранга  Зосимы  Семеновича  Рашева  и  продолжал тянуть лямку на
вторичном подъеме "Алкао-Кадет".
     Однако ничего на этом свете не проходит бесследно.
     26 июня 1953 года меня катером сняли с корабля и  привезли
в штаб части, где я получил командировочное предписание:

     "УПРАВЛЕНИЕ   НАЧАЛЬНИКА   АВАРИЙНОСПАСАТЕЛЬНОЙ  СЛУЖБЫ
СЕВЕРНОГО ФЛОТА. 30 ИЮНЯ 1953 г.
     С  получением сего предлагаю Вам отправиться в г. Энск для
выполнения специального задания в  распоряжение  кап.  I  ранга
Рабиновича  Я.  Б.  Срок  командировки 01 дней, с 30 июня по 01
июля 1953 г. Об отбытии донести.
     Основание: мое распоряжение. Для проезда выданы требования
на перевозку, за No ф. 1, No 142 002.
     Начальник АСС СФ кап. I ранга Блинов".

     Блинов мне  нравился,  и,  кажется,  я  ему  тоже.  Сейчас
вспоминаю,  как  он  пришел ко мне в каюту, -- капитан I ранга,
аварийно-спасательный цезарь и  падишах.  И  вот  этот  падишах
заглянул     в     каюту    к    мальчишке-лейтенанту,    чтобы
поинтересоваться, как я себя чувствую в самостоятельной роли на
корабле после училища и не слишком ли мне грустно.
     Вроде бы мелочь, а не забывается.
     Блинов  сделал  тогда  замечание.  Вернее,  дал  дружеский
совет.  Я  был  назначен на "Вайгач" временно -- на один месяц,
ибо  вообще-то  был  утвержден  на  другой   корабль,   который
находился в море на спасении. И потому в каюте, куда поселился,
никакого уюта наводить не стал.
     -- Почему,  лейтенант,  у  вас нет на столе фотографий? --
спросил Блинов. -- Где фото вашей девушки или если ее  нет,  то
мамы?
     Я объяснил, что нахожусь здесь временно.
     А  он  объяснил  мне,  что  моряк должен быть дома в любой
каюте и на любом корабле, ибо каюта офицера это не казарма, где
люди отслуживают свой срок. И каюту следует обживать сразу, тем
более что собрать в нужный момент чемодан -- дело нехитрое.
     И этому правилу я следовал потом неукоснительно.
     За одним исключением: фотографию любимой  девушки  никогда
не  ставил  на стол и не вешал на переборку. Не хотелось, чтобы
ее кто-нибудь посторонний разглядывал. Ну, а  мама  терпеть  не
могла  фотографироваться  и  никогда  фотографий не дарила. Она
вручила мне -- офицеру и члену  партии  --  миниатюрную  иконку
покровителя  всех моряков Николы Чудотворца. И наказала никогда
с ней в морях не расставаться. И нынче эта  иконка  плавает  со
мной,  хотя  и  побаиваешься то бдительного таможенника, а то и
собственного первого помощника.
     30 июня 1953  года  я  убыл  для  выполнения  специального
задания  бесплацкартным  вагоном  из  Мурманска,  имея  с собой
портфель,  в  котором  был  бритвенный  прибор,  пара  белья  и
подшивка  старых  "Огоньков",  украденных  с  какого-то катера.
Убыл, одетый во все летнее, без  продаттестата,  без  денежного
аттестата,  без  шинели,  не  сдав  никому  дела,  имущество  и
обязанности.
     Анекдотический срок  выполнения  специального  задания  --
одни  сутки -- объяснялся тем, что на месте мне следовало сразу
же  явиться  на  некий  спасатель  *,  заступить   в
должность   штурмана  и  перегнать  кораблик  вокруг  Кольского
полуострова в родные пенаты. А командировочные деньги флотскому
офицеру полагаются только за время пребывания на суше.
     Со мной вместе ехал капитан-лейтенант, старше  меня  всего
года на два, шатен с густой шевелюрой, высокого роста, жилистый
и  подвижнной, глаза стальные, в правом на радужной оболочке --
кусочек черного. Раньше я с ним никогда не встречался.
     Когда  оформляли  документы,  капитан-лейтенант  вызывающе
безмятежно напевал лихую песенку американских моряков с союзных
конвоев:

        Вызвал Джеймса адмирал,
              Джеймс Кеннеди!
        Вы не трус, как я слыхал,
              Джеймс Кеннеди!
        Ценный груз доверен вам,
              Джеймс Кеннеди!
        В СССР свезти друзьям,
              Джеймс Кеннеди...

     На тот момент отношения с бывшими союзниками очередной раз
были аховыми,  песенки  их были не в моде, и я как-то неуклюже,
но все же попробовал намекнуть об этом капитан-лейтенанту.
     -- Эту бравую песню написал Соломон Фогельсон,  --  сказал
капитан-лейтенант. -Он еще автор стихов для музыкальной комедии
советского  композитора  Соловьева-Седого  "Подвески королевы".
Теперь ты успокоился?
     Я  успокоился,  но  выпучил  глаза,  ибо  мы  десять   лет
распевали   эту   песню,   твердо   веруя   в  ее  американское
происхождение.
     Вещей у капитан-лейтенанта было побольше, чем  у  меня:  и
чемодан,   и   шинель,   а   в   кармане   шинели   затрепанный
соблазнительный томик с "ятями".
     Мы сидели друг  против  друга  на  жестких  полках,  поезд
уносил   в   глубины   Кольского   полуострова,   и  надо  было
знакомиться. Для затравки я спросил  у  капитан-лейтенанта  про
старинную  книжку  в кармане его шинели. Обратился, конечно, на
"вы" и, кажется, даже начав с уставного: "Разрешите обратиться,
товарищ капитан-лейтенант?"
     -- Брось, зови меня Колей. Можешь даже  на  "ты".  Фамилию
запомнишь  сразу:  Дударкин-Крылов.  Я правнук дедушки Крылова.
Про лебедя, рака и щуку  еще  не  забыл  на  службе?  Прабаушка
служила  у  баснописца  кухаркой, а старик любил пошалить между
баснями,  --  и  капитан-лейтенант  залился  в  приступе  почти
беззвучного  смеха.  А передохнув, закончил: -- Пушкина-то хоть
знаешь, лейтенант?  "Собравшись  в  дорогу,  вместо  пирогов  и
телятины  я  хотел  запастися  книгою..."  -- и опять беззвучно
засмеялся.
     Своим   тихим   и   лукавым    весельем    нравился    мне
Дударкин-Крылов с каждой минутой больше и больше.
     Его  книжка  оказалась  мемуарами  графа Витте -- довольно
странная литература во глубине кольских руд.  Каплей  (так  для
экономии звуков на флотах называют капитан-лейтенантов) заметил
мой  интерес  к произведению графа Полусахалинского и подмигнул
тем глазом, где была у него черненькая отметина.
     -- Слушай, лейтенант, сейчас внимательно. С  намеком  буду
говорить. Когда Витте ехал в Америку подписывать мирный договор
с  япопцами,  то  задержался  на  денек  в  Париже. Там в одном
кафе-шантане президент Французской республики сказал  ему,  что
России,  вероятно, придется выплатить Японии контрибуцию -- и в
астрономическом  масштабе,  ибо  война   проиграна   совершенно
гениально.   Витте  хладнокровно  ответил,  что  за  все  время
существования Российская Империя никогда никому контрибуций  не
платила  и  платить  не  будет.  На  это  французский президент
заметил, что, к сожалению, бывают мерзкие ситуации, при которых
и такое делать приходится. Например,  им,  французам,  пришлось
раскошелиться,  когда  боши  подошли  к  Парижу.  "Ну,  вот, --
ответил Витте, -- и  мы  контрибуцию  заплатим,  когда  самураи
подойдут  к  Москве". Так вот, есть у меня, лейтенант, странное
предчувствие, что нам с тобой предстоит пройти тот самый  путь,
который японцы не прошли. Правда, в обратном направлении.
     -- В каком году вы окончили училище и какое? -- спросил я.
     -- Еще  раз  "вы"  скажешь  --  не  дам  Витте  читать.  А
демократизм мой проистекает из одного  сказочного  приключения.
Назовем  его  "Золотая  Рыбка",  а  эпиграфом  возьмем: "Все по
блату, все не так, вот где истый кавардак!" Училище закончил  в
прошлом году, артиллерист.
     -- И уже капитан-лейтенант?
     -- Сам  до  сих  пор удивляюсь, -- сказал Коля и рассказал
следующее, время от времени заливаясь беззвучным хохотом.
     Коренной москвич. Первый после училища  офицерский  отпуск
проводил   дома   в  столице.  Где-то  на  Арбате  из  моряцкой
солидарности высвободил из лап  сухопутного  патруля  какого-то
заблудшего старшину второй статьи. Когда опасность для старшины
миновала,  тот  спросил  у  новоиспеченного офицерика фамилию и
название  флота,  на   котором   Дударкину-Крылову   предстояло
служить. Затем, вежливо попрощавшись, заблудший старшина второй
статьи  загадочно  сказал:  "Дударкин,  сегодня  ты выпустил на
свободу Золотую Рыбку!"
     Назначен был правнук кухарки дедушки Крылова на  гадчайшую
должность    -командиром    мелкого   зенитного   подразделения
эскадренного миноносца. На военно-морском  языке  --  "командир
пульно-вздульной  группы":  масса подчиненного личного состава,
то есть масса неприятностей за каждого  загулявшего  на  берегу
матросика,    и    никакой    реальной   возможности   эффектно
продемонстрировать начальству свои таланты. За полгода  получил
десяток  взысканий.  После  чего  приказом  Главкома  ему  было
досрочно присвоено звание  старшего  лейтенанта.  Поудивлялись,
пообмывали,  начальство  продолжало  лепить  Коле взыскания еще
щедрее. А через полгода приходит приказ о присвоении ему звания
капитан-лейтенанта, хотя даже должность-то его такому званию не
соответствовала. Тут уж  не  только  начальство  озадачилось  и
обозлилось,  но  и  корешки стали отчуждаться -- блатует парень
без стыда и совести. Дударкин и сам не рад, и чувствует себя  в
ирреальности,  от  которой  с  ума  сходят:  нет  у  него нигде
никакого  блата  и  никакой   руки.   Бах!   Получает   письмо,
подписанное   "Золотая  Рыбка".  Заблудший  старшина  пишет  из
столицы, что, к сожалению,  присвоить  Коле  капитана  третьего
ранга пока не может, так как это уже старший офицерский состав,
а   он,  старшина,  сидит  в  Москве  писарем  ВМС  на  младшем
офицерском составе,  и  вставить  фамилию  Дударкина  в  списки
очередного представления пока невозможно; но не все потеряно; и
когда  его,  старшину,  переведут  за хорошую службу на старший
офицерский состав, то он обещает довести Дударкина до  капитана
первого ранга за оптимально минимальный срок.
     Приказы    Главкома,   как   известно,   не   обсуждаются,
исполняются  беспрекословно,  точно  и  в  срок.  И   Дударкину
подыскали должность, соответствующую званию.
     -- Отправили   меня   на   "бессрочное  исправление",  как
выразился кадровик, -сквозь беззвучный смех и посверливая  меня
неулыбчивыми  стальными глазами, продолжал каплей рассказывать,
-- на плавбазу "Тютюнск" издания одна тысяча  девятьсот  пятого
года, знаешь такую?
     -- Нет,  -- сказал я, ибо на Северном флоте такой плавбазы
не было и нет. И, кроме того, я все никак не мог уловить:  врет
все  это  каплей  или  нет.  Очень  было  правдоподобно,  но  и
фантастично.
     -- Плохо, что не знаешь, лейтенант! Знаменитая  база.  Она
простояла  без  движения  восемь  лет.  И  вот,  с  величайшими
предосторожностями и  бесконечными  докладами  о  готовности  к
любому  бою  и  походу,  разрешили нам самостоятельное плавание
-пять верст до девиационного полигона. И мы туда дошли! Правда,
не обошлось без досадных мелочей. Так, например,  у  нас  вдруг
сама  собой  выпалила  сорокапукалка,  то  есть, как понимаешь,
сорокапятимиллиметровая зенитная пушка. Стрельнула  она,  когда
какой-то  разгильдяй  начал  возле  нее  прикуривать  и чиркнул
спичку, а боевой патрон в пушчонке, оказывается, оставался  еще
со  времен Отечественной -забыли его тогда обратно вытащить. От
удивления,  что  наша  зачехленная  уже   восемь   мирных   лет
сорокапукалка  вдруг  взяла  да  и выпалила по береговому посту
СНИС, где вахтенные сигнальщики играли в козла, мы,  командиры,
немного  растерялись,  и  дальше  плавбаза  начала  действовать
самостоятельно. Врубила полный ход и понеслась с  девиационного
полигона   в   Баренцево   море.   Когда  мы  проносились  мимо
навигационного буя, командир Гришка Бубенец  наконец  пришел  в
себя  и  молодецки  скомандовал,  чтобы буй зацепить и стать на
него, как на рейдовую якорную бочку. Плавбаза  зацепила  буй  и
потащила его за шею, как гуся с колхозного рынка. В этот момент
из  океанского  плавания  вернулся  крейсер,  на борту которого
находился комфлота. Вот эта встреча  нам  была  уже  совершенно
лишней.  В  результате  я  и еду с тобой на какие-то диковинные
плавсредства в порт Энск.
     Дальше рассказывать Коля не смог, так как впал в очередной
припадок беззвучного хохота, показав тем самым, что не является
настоящим  юмористом.  Ибо  последние,  как  широко   известно,
никогда над смешным не смеются, а, как правило, плачут.
     -- У тебя жена есть? -- поинтересовался я.
     -- А! Тебя небось первая любовь мучает и лирика типа:

           Лейтенант молодой и красивый
           Край родной на заре покидал,
           Были волны спокойны в заливе,
           И над морем луч солнца сиял...

     Такая  лирика  меня  мучила,  но  я  не  собирался  в этом
признаваться.
     -- Лирики впереди не будет. Только если на уровне  "Приди,
приди,  мой  милый,  с  дубовой, пробивною силой". А жена есть,
люблю ее. Сыну четыре с половиной. Как-то  заболел,  подлец,  и
говорит  мне:  "Ты  у нас балаболка". А потом: "Я устал от тебя
жить!" Женился еще на третьем курсе. А после  того  как  мы  на
"Тютюнске"  чуть не гробанулись, супруга ужасно испугалась, что
без алиментов останется. И теперь, кажется, меня тоже полюбила.
Ученая,  работает   в   почтовом   ящике.   После   многолетних
исследований  они  открыли  воду в арбузе. Но оказывается, вода
бывает  сорока  разных  видов.  И  Сталинскую  премию  им  пока
придержали.  Сейчас  супруга  уточняет,  какая  именно  вода  в
арбузе. А должность мою на отряде  назовем  для  темности  так:
"Военный  советник". Теперь, если тебе, лейтенант, про меня все
ясно, давай спать.
     Ранним дождливым утром мы высадились на безлюдной  станции
Энской и зашлепали по грязи искать свои кораблики.
     Стояли они тесной грудой в глухом уголке порта.
     Шесть  новеньких  "СС",  которых  пригнали  сюда с Балтики
Беломоро-Балтийским  каналом.  Я  пошел  на  No 4138, а правнук
дедушки Крылова -- на No 4139.
     У трапа вахтенного не было. Я поднялся на палубу, прошел в
надстройку и несколько раз крикнул: "Ау! Ау! Ау! "
     Никто  не откликнулся. Я поблагодарил бога за то, что знаю
расположение судовых помещений, ибо именно подобный кораблик мы
спасали полгода назад и я нормально на нем тонул, вцепившись  в
бортовой отличительный огонь.
     Дверь командирской каюты была заперта. Я постучал. В двери
щелкнул  замок,  потом  она  распахнулась,  и  на пороге возник
мужчина в нижнем белье, с пистолетом "ТТ" в руке. Это  оказался
капитан-лейтенант  Мерцалов,  с которым мы были шапочно знакомы
по     совместной     службе     в     отдельном      дивизионе
Аварийно-спасательной службы.
     Я доложил, что назначен на "СС-4138" штурманом.
     -- Вам  в предписании к кому приказано явиться? -- спросил
командир, пряча пистолет под подушку.
     -- К  капитану  первого  ранга  флаг-штурману  Рабиновичу,
товарищ командир!
     -- Вот  к  Рабиновичу  и являйся, а потом стань на вахту к
трапу, а то временные экипажи уехали, и  я  здесь  один  кукую.
Какая-то сволочь уже пожарную лопату сперла.

     Якова  Борисовича  Рабиновича,  который  в  данный  момент
проживает  в  Ленинграде,   руководит   Обществом   книголюбов,
является  владельцем  лучшей в СССР личной морской библиотеки и
всегда готов подтвердить каждое слово в этом рассказе, я  нашел
на флагманской "СС-4132".
     Никогда  и  нигде  больше  не встречал флотского офицера с
такой шикарной, адмиральской макаровской бородой. Нервно дернув
себя за адмиральскую бороду, флаг-штурман спросил:
     -- Лейтенант, вы на своем корабле уже были?
     -- Так точно, был.
     -- Ну и, гм... как там Мерцалов? В полную сиську?
     -- Никак  нет,  товарищ   капитан   первого   ранга!   Как
стеклышко! Только на борту нет ни одного матроса, и потому одну
пожарную лопату уже украли!
     -- Вы   здесь   плавали,   лейтенант?  --  поинтересовался
каперанг.
     -- Никак нет. Первый  раз  увижу  Белое  море  и  Онежский
залив!
     -- Гм,  --  сказал  Рабинович  и задумался, посасывая клок
своей  адмиральской  бороды.  --  Но  на  спасении  рыболовного
траулера  "Пикша"  в  Кильдинской салме это вы были в должности
штурмана?
     -- Так точно!
     -- Ну, я вас помню, помню еще на  аварийной  барже,  когда
она пыхнула голубым дымком... Это могло быть?
     -- Так точно!
     Рабинович решительно выплюнул кончик бороды и сказал:
     -- Отправляйтесь на свой корабль. И постарайтесь ничему из
того,  что  с  вами  может  в  ближайшем  будущем случиться, не
удивляться. Можете идти!

     В малюсенькой, с иллюминатором над самой водой,  темной  и
сырой   каютке   штурмана   на   "СС-4138"  я,  свято  исполняя
приказ-совет начальника АСС Блинова, сразу навел марафет и уют,
повесив над  столом  вырванную  из  старого  "Огонька"  "Данаю"
Рембрандта.  Затем  перешвырял  в  иллюминатор, в близкую воду,
пустые лимонадные бутылки, оставшиеся  от  предыдущего  хозяина
каюты. Забортная вода была так близко, что бутылки не плюхали.
     Через  час  пришел  Коля Дударкин и сквозь беззвучный смех
сообщил, что я уже не штурман, а помощник командира "СС-4138".
     Я ему не поверил и пошел к Мерцалову.  Тот  прорычал,  что
это действительно факт, а не реклама.
     Я  взял  портфель  с  бритвенным  прибором,  парой белья и
зубной щеткой и перебрался  в  каюту  помощника,  которая  была
расположена  выше  и  выглядела  повеселее. Там, свято исполняя
приказ-наказ Блинова,  навел  уют,  повесив  над  койкой  "Маху
раздетую"  Гойи  и  перекидав  за  борт энное количество пустых
бутылок из-под боржоми. Бутылки плюхали в мутную воду  довольно
гулко.  Я  добавил  к ним целый ящик каких-то лекарств, которые
оставались от бывшего хозяина, и задумался о том,  что  следует
делать  помощнику  командира,  если никакого экипажа на корабле
нет?
     Камбуз, естественно, тоже не работал, а жрать хотелось уже
ужасно. Когда хочется жрать, лучший выход спать. И я прилег  на
койку, любуясь на "Маху раздетую".
     Через  часок  опять  пришел  Дударкин-Крылов и под большим
секретом сообщил, что поплывем мы вовсе  не  в  Мурманск,  а  в
Порт-Артур  и вернемся к родным пенатам не раньше, нежели через
несколько месяцев, если вообще вернемся: есть слушок, что  всех
нас   оставят  служить  на  Дальнем  Востоке.  Пока  я  пытался
осмыслить  услышанное,  Коля  добавил,  что  пришел  приказ   о
назначении меня уже старшим помощником командира "СС-4138".
     -- Ты  меня, подлец, начинаешь догонять: я до старпома год
лез! -- заметил Дударкин-Крылов.
     И я понял, что, несмотря на смешки, говорит он  и  на  сей
раз правду.
     И,  свято  исполняя приказ-наказ капитана I ранга Блинова,
перебрался  в  каюту  старпома,  где  навел  уют,  повесив   на
переборке   "Бой   при   Синопе"   Айвазовского  и  выбросив  в
иллюминатор энное  количество  пустых  бутылок  из-под  кефира.
Звука от их падения в каюте старпома уже почти не было слышно.
     Коля  оставил  мне  мемуары Витте, банку тресковой печени,
пачку  печенья  и  ушел.  (По приказу ВМС No 58 от 30 июня 1949
года  офицеры  на  Севере  получали  ежемесячно  доппаек:  1200
граммов  сливочного  масла,  600  граммов печенья и 300 граммов
рыбных консервов.)
     Ночь я спал беспокойно.

     Утром   вызвал   командир.   Лик   у  Мерцалова  тоже  был
утомленный. Командир сказал, что видел разные там Порт-Артуры и
Дальние Востоки в гробу,  что  он  не  мальчишка,  что  у  него
трехстороннее  воспаление  легких,  что  он не такой дурак, как
кое-кто в кадрах думает, что он выезжает в Североморск  в  Штаб
флота, а пока есть приказ мне принять от него командование.
     И  я  поставил автограф на следующем уникальном документе,
копия которого сейчас перед моими глазами:

     "02 июля 1953 года. Порт Энск

     АКТ
     Нижеподписавшийся  командир  "СС-4138"   капитан-лейтенант
Мерцалов  В.  Н.  по  приказанию нач-ка АСС СФ капитана I ранга
Блинова сдал корабль лейтенанту Конецкому В. В.
     Техническое состояние корабля хорошее.  С  кораблем  сдано
все   полностью   имущество  согласно  ведомостей  снабжения  и
приемочного акта от 14.06.1953 г.  от  перегонной  команды,  за
исключением пожарной лопаты.
     Шхиперское  имущество, полученное в Ленинграде, на корабле
полностью.  Акт  от 29.06.53 г. No 155 с картами и книгами тоже
сдан.
                               Сдал:   кап.-л-т Мерцалов.
                               Принял: л-т Конецкий".

     Сочинял всю эту чушь я, а  не  Мерцалов,  ибо  по  причине
трехстороннего  воспаления легких он был в таком состоянии, что
и расписался-то с трудом.
     Но вот не помню: упомянул ли я пожарную лопату со  скрытым
черным  юмором  или  на  полном  серьезе?  Кажется, без всякого
юмора.  Когда  принимаешь  на   лейтенантские   плечи   корабль
водоизмещением  318  тонн, длиной 38 метров, мощность двигателя
400 сил, средняя осадка 2,5 метра, ширина 5 метров, скорость на
полном ходу 10,5 узла, и когда  ты  до  этого  командовал  лишь
шестивесельными шлюпками, то юмор улетучивается.
     Мерцалов тщательно спрятал во внутренний карман кителя акт
с моим автографом и ушел на поезд.
     Я  перебрался  в  каюту  командира  и,  тщательно исполняя
приказ-наказ... ничего я исполнять не стал. Командирская  каюта
и  так была шикарная -- шагов десять по диагонали, ковер! Полог
на койке! Шторы из темно-вишневого панбархата!

2


Вся наша искпедиция
          Весь день бродила по лесу.
          Искала искпедиция
          Везде дорогу к полюсу.
                   Винни-Пух

     На спасатель с полдороги был возвращен балтийский  экипаж,
который перегонял корабль в Энск. С одной стороны, это было мое
счастье  и  спасение  --  офицеры, матросы, мотористы уже знали
корабль. С другой стороны, эти  люди  были  обозлены  донельзя:
вместо  питерских  и кронштадтских родных квартир им предстояло
идти на Дальний Восток. К тому же все офицеры были старше меня,
командира,  по  званию.  Старпом  был  старшим  лейтенантом,  а
механик даже инженер-капитаном третьего ранга.
     Вечером  флагман  великой  армады  капитан  второго  ранга
Морянцев, мужчина маленький, но решительный,  собрал  комсостав
на совещание.
     Этакий своеобразный совет в Филях.
     Морянцев  объявил,  что  на подготовку к выходу в море нам
дается десять часов. В 07.00 третьего июля мы  снимаемся
на  Архангельск,  где будет происходить дальнейшая подготовка к
переходу  через  Арктику  на  ТОФ.  Всякая  связь   с   берегом
прекращается.  За  употребление на корабле спиртных напитков --
трибунал. Командиры кораблей сейчас же получат  личное  оружие.
Никаких писем домой о нашем маршруте быть не должно.
     На  кителе Морянцева были колодки боевых орденов во вполне
достаточном количестве.
     Решительность  командира  --  великолепная  штука.   Сразу
сжались кулаки и челюсти
-- раз такое дело, пройдем и Арктику, и Тихий океан!
     -- Вам,   лейтенант   Конецкий,   обеспечивающим  назначаю
капитан-лейтенанта  Дударкина-Крылова.   До   Архангельска   вы
пойдете  головными.  Одновременно,  по  представлению  капитана
первого ранга Рабиновича,  ваш  корабль  назначается  настоящим
аварийно-спасательным   на  время  всего  перехода  на  Дальний
Восток.
     Я получил  тяжеленный  "ТТ"  с  полной  обоймой  патронов,
расписался  за  него,  затянул  пояс потуже и почувствовал себя
Нельсоном  перед  Трафальгаром.   Коля   засунул   пистолет   в
чемоданчик. И мы с ним вышли в белые сумерки северной ночи.
     На причале поджидал флаг-штурман Рабинович.
     -- Гм,  Виктор  Викторович,  --  сказал  Яков  Борисович и
зачем-то надел очки. Может быть, затем, чтобы я лучше видел его
насмешливые глаза. -- Какие у вас есть поручения в штаб АСС?
     Я попросил ускорить высылку продовольственного и денежного
аттестатов.
     -- Обязательно, -- пообещал Яков Борисович,  наматывая  на
указательный  палец  клок  макаровской  бороды.  -- Счастливого
плавания, товарищи офицеры. В  душе  я  вам  завидую.  И  вашей
молодости, и предстояшему вам делу.
     Замечательный миг моей жизни. В душе, сердце и печенке все
пело:


          Лейтенант, не забудь,
          Уходя в дальний путь,
          По морям проплывая вперед...

     Дударкин шагал рядом довольно угрюмо. Наконец сказал:
     -- Слушай,  ты, конечно, свершил карьеру, которая даже мне
не снилась, но...
     -- И без всяких Золотых Рыбок, Коля! -- не удержался я.
     -- Между нами, девочками, Витя, у этих корабликов  обшивка
толщиной  в  ноготь,  а  к арктическим льдам они имеют такое же
отношение, как я к турецкому султану, -заметил Дударкин.
     Какая мелочь! Я не испытывал никаких  страхов,  готов  был
схватить  за  шкирку  Полярную  звезду и перекинуть ее из Малой
Медведицы в Южный Крест.
     -- Мне не нравится твое  жеребячье  настроение.  Морянцев,
конечно,  боевой  мужик,  но  неужели  ты не понимаешь, зачем и
почему он поставил тебя головным на переходе в Архангельск?
     -- Ну, поставил и поставил...



         Он объездил заморские страны,
         Совершая свой дальний поход,
         Переплыл все моря-океаны,
         Видел пальмы и северный лед...

     -- Вся армада -- балтийцы, а мы -- североморцы. Только  ты
и  я  --  североморцы.  Балтфлот списал сюда тех, от кого желал
избавиться. Они все обозлены перспективой службы на ДВК.
     -- Ну и черт с ними!..



         И не раз он у женщин прелестных
         Мог остаться навеки в плену,
         Но шептал ему голос невесты...

     --   На  наших  лайбах  допотопные  механические  лаги  да
паршивые магнитные компасы -- и это все, Витенька.  А  здесь  и
летом  такие  туманы,  что  их  ножом  режь. Если мы, головные,
обыкновенно и нормально подсядем на  какую-нибудь  баночку,  то
следующие  за нами в кильватер бравые балтийцы на меляку уже не
сядут.  Товарищ  Морянцев  шлепнет  якорь  и   будет   смотреть
интересное  кино:  как  твой  "СС-4138" сидит на меляке и какие
действия предпринимает во спасение... И вообще,  понимаешь  ли,
кто  толком  не  знает,  в  какую гавань плывет, для того и нет
попутного ветра. Эту сентенцию не я изрек.  Это  изрек  Сенека.
Когда  я своими словами пересказал древнего философа Морянцеву,
он так обозлился, что откусил мне пуговицу на  мундире.  Учись,
молодой  и  красивый  лейтенант,  в  некоторых  случаях  любить
ближнего, только пока он далеко...
     Конечно,  все  это  не дословно, но холодок ледяного душа,
пролившегося тогда на мою восторженную душу, и сейчас ощущаю.

     Есть  азбучная  истина:  пока  ты  какой-то  там  помощник
командира,   собственный   корабль   кажется   тебе  маленьким,
прямо-таки  ничтожно  маленьким  по  сравнению  с  разными  там
лайнерами  или танкерами и ты за него, малютку, стесняешься. Но
как только вознесло на  мостик  в  роли  командира,  так  сразу
замухрышка роковым образом начинает увеличиваться в размерах. И
у  тебя руки дрожат со страху, и ты абсолютно не можешь понять,
как это раньше твой гигант умещался у развалюхи причальчика?
     Мне было двадцать четыре  года  и  двадцать  восемь  дней,
когда   я   поднялся  в  рубку  и  кораблик  под  моими  ногами
стремительно  начал  удлиняться  и   расширяться   -точь-в-точь
дирижабль,  который надувают газом на стапеле. Но, к сожалению,
взлететь кораблик никуда не мог -- он был рожден плавать, а  не
летать.
     В  глазах у меня десятерилось, и -- ужас какой! -- я осип.
Надо: "Отдать кормовые!", а я хриплю: "О-о-о! ...ые! "
     -- Эй, пираты! -- заорал правнук кухарки дедушки  Крылова.
-- Слушайте  сюда! Отходим на носовом шпринге! Отдать кормовые!
А вы, товарищ командир, будьте любезны, если вас,  конечно,  не
затруднит,  пихните,  когда  доложат,  что корма чиста, вот эту
штучку на самый малый вперед! Штучка, кстати говоря,  рукояткой
машинного  телеграфа называется -- это-то вы еще не позабыли?..
Право  на  борт!  Товарищ  командир,  если  вас  не  затруднит,
поставьте  ручечку  обратно  на  стоп,  а теперь чуток назад ее
пихните! Так! Очень хорошо,  ребята!  Отдать  носовой!  Товарищ
командир!  Разрешите  доложить, что мы на данный момент куда-то
поехали, но не забывайте, пожалуйста, что мы пока задним  ходом
едем... Стоп машина! Малый вперед! Цель в дырку из бухточки!
     И мы поплыли.
     Никаких   вам  гирокомпасов,  радиопеленгаторов,  радаров.
Никаких прогнозов погоды на факсимильных картах. Ну,  и,  кроме
Луны,  тогда  у  Земли еще не было никаких других навигационных
спутников.
     Только мы вышли в залив, как флагман Морянцев вызвал  меня
по  УКВ  и  сообщил, что у них на борту лишний матрос, и матрос
этот принадлежит мне, и потому надо всем  лечь  в  дрейф,  а  я
должен  подойти  к  нему,  Морянцеву, и забрать этого чертового
матроса к едрене фене. Фамилия матроса была Мухуддинов. Он  был
знатный  чабан  где-то  в альпийских лугах, имел орден Красного
Знамени за трудовую доблесть и смертельно ссорился  с  боцманом
Чувилиным  В.  Д.,  который  недвусмысленно  пообещал  спихнуть
знаменитого  чабана  за  борт,  как  только  мы   окажемся   на
достаточно  глубоком  месте.  Такая  перспектива Мухуддинова не
устраивала, и он с моего судна удрал на флагманское.
     Естественно, Морянцев еще поинтересовался тем, как, почему
и каким образом я умудрился не проверить перед выходом  в  море
наличие на борту экипажа.
     -- Давай,  Витя,  швартуйся к нему сам, -- сказал Коля. --
Начинай привыкать.
     Итак, первая в жизни  швартовка.  И  не  к  причалу,  а  к
другому кораблю на открытой воде. Правда, штиль был мертвый, но
все  равно  другой  корабль  --  это вам не твердый неподвижный
причал. И я крепко поцеловал Морянцева левой скулой в правую.
     -- Без тебя, Витька, я умру,  а  с  тобой  тем  более!  --
одобрил   маневр   Коля,   покатываясь   в  очередном  приступе
беззвучного смеха.
     Знаменитого чабана перекинули к нам на борт, и я  довольно
удачно отскочил от Морянцева полным задним...

     Белая  ночь -- будь она трижды неладна! В белые ночи маяки
не  горят,  и  опознать   их   по   световым   характеристикам:
проблесковый,   группо-проблесковый   и   так   далее   --  нет
возможности. Надо маяки знать визуально или сравнивать натуру с
рисунком лоции, а ракурс лоцманских изображений вечно не тот...
     О! Сколько пота я стряхнул со лба в эти белые волны! И как
занятно   сейчас   -пожилому  и  умудренному  --  рассматривать
"Записную книжку штурмана" тех времен, которую я  вел  согласно
правилам штурманской службы, но не совсем по правилам.
     На первом развороте:
     "Строй    кильватера,    дистанция   между   кораблями   2
кабельтова".
     "Обязательно прочитать "Огни" Чехова, 1888 г.".
     "Веер  перистых  облаков  и  усиление  зыби  указывают  на
приближение шторма".
     "В  Тихом океане странная медно-красная окраска неба после
заката и увеличивающаяся продолжительность сумерек  --  признак
урагана".
     "У  Жижгинского  маяка  могут  встретиться плоты в большом
количестве -обязательно выставить впередсмотрящего".
     "Рандеву, если все растеряются в тумане, -- Куйский рейд".
     На следующей странице, сразу после строгих "ПРАВИЛ ВЕДЕНИЯ
ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ШТУРМАНА", где  указано:  "З.  К.  Ш.  является
официальным  служебным  документом,  по  которому можно в любой
момент проверить, откуда получены данные, послужившие  для  тех
или  иных  расчетов",  -- следует такая моя официальная запись:
"Лицо -серое, как истрепанная обложка книги. В  конце  рассказа
он напьется".
     Дальше идут уже серьезные расчеты.

     До  Архангельска  доплыли  нормально  и  отшвартовались  в
Соломбале.
     "Соломбала, 15.07.1953  г.  Здорово,  дорогие  ребятки!  Я
все-таки   гремлю  в  направлении  Камчатки.  Ледовые  прогнозы
хорошие. Вообще  настроение  бодрое,  но  отсутствие  шинели  и
кальсон немного угнетает мой флотский дух.
     Сейчас принимаем на пароход годовые запасы продуктов и пр.
Бедлам грандиозный...
     Что   умоляю   сделать?   В   мой   майдан  уложить  вещи,
перечисленные на обороте. Майдан зачехлить, отвезти на вокзал и
сдать  проводнице  какого-нибудь  поезда,   который   идет   из
Мурманска  в Архангельск. Проводнице объяснить, что по прибытии
я ее встречу и она получит семьдесят пять рублей  за  перевозку
чемодана  и  шинели. Фамилию и номер проводницы записать -- для
устрашения.
     Ребятки, сделайте это в день получения письма!  Иначе  мне
хана.
     Перечень  шмоток:  логарифмическая  линейка (в центральном
ящике каютного стола), справочники  штурмана  малого  плавания,
стаканчик для бритья, "Этюды по западному искусству" Алпатова и
свисток (обязательно!). Он висит на иллюминаторе за занавеской.
Все  остальное  барахло, особенно: кортик, облигации, оружейную
карточку, книги -- уложите в ящике над моей койкой  и  закройте
на  ключ. Пакет с тетрадями и письмами заверните получше и тоже
уберите куда-нибудь подальше от глаз начальства.
     Сообщите,  пожалуйста,  за  кем  числятся  мои  альпаковые
штаны, канадка и сапоги. Не помню, за кораблем они или за мной?
Свитер,  который  входит  в  этот  спасательный комплект, будет
возвращен, если я сам когда-нибудь вернусь.
     Привет командиру, всем нашим  матросикам.  Спасайте  меня,
SOS! Жду телеграмму о высылке вещей.
     Виктор".

     "Уважаемая Любовь Дмитриевна! Здравствуйте!
     Насчет  Вашего сына могу сообщить, что в июле он находился
в Архангельске.  Дальнейшее  пребывание  его  пока  неизвестно.
Куда, зачем, на чем он пойдет, тоже неизвестно. Если что узнаю,
обязательно  сообщу.  Вы не беспокойтесь, все будет хорошо, и в
конце 1953 года он будет у вас дома.
     ВРИО командира в/ч. Ст. л-т Басаргин".

     Не думаю,  чтобы  это  письмо  сильно  вдохновило  мать  и
улучшило  ее  настроение,  ибо как раз в те времена выяснилось,
что комната, в которой я проживал  в  Ленинграде,  оказывается,
нам  не  принадлежит  и  ее  изымают,  ибо  с  апреля 1942 года
(момента эвакуации из блокадного Ленинграда) я нигде никогда не
был прописан.

     "15 июля 1953 г. Порт Архангельск

     АКТ
     Сего  числа   нами:   капитаном-наставником   Арктического
пароходства  капитаном  Северного Мор. Пути 2 ранга Панфиловым,
штурманом экспедиции капитаном 3 класса Мироновым,  начальником
Военно-Морской   инспекции   капитаном  3  ранга  Тереэзниковым
произведен осмотр кораблей отряда  на  предмет  их  перехода  в
Арктику.
     Комиссия  считает  необходимым произвести следующие работы
для  обеспечения  перехода:  1.  На  всех единицах изготовить и
завести   носовые   браги   из   стального   троса.    2.    На
аварийно-спасательном  судне  No  4138 (мое!! -- В.  К.)
иметь  стальной  буксирный   трос   длиною   250--300   метров,
заведенный  через  траловые  роульсы  на лебедку. 3. Произвести
корпусные  работы  по  заварке   иллюминаторов   ниже   главной
палубы..."

     Старомодность  ощущаете?  Давным-давно  уже  нет   никаких
"Капитанов Сев. Мор. Пути 2 ранга", нет и "Капитанов 3 класса".
     Арктика только осталась прежней.
     И вот я крутился среди браг, буксирных тросов и сварщиков,
ибо командовал   аварийно-спасательным   кораблем!   И  гордыня
распирала меня, и я сворачивал горы. Игра стоила свеч!
     Горы я сворачивал до 28 июля -- черный день, в который  на
корабль  прибыл капитан 3 ранга Кравец с приказанием мне сдать,
а ему принять "СС-4138". Таким образом, я сваливался обратно  в
замухристые  штурмана.  (Кравца  выкопали  аж  на  Черноморском
флоте. Это был унылый тип с душой из  растопыренных  пальцев  и
солидным брюшком. И с этим типом мне пришлось идти первый раз в
жизни в Арктику.)
     В  тот  же  черный день убывал из отряда капитан-лейтенант
Дударкин-Крылов Н. Д. Он летел в Порт-Артур для подготовки  там
нашей встречи.
     Два удара одновременно -- какое зияющее сиротство!
     На  прощание он подарил мне книжку Витте, и мы обнялись за
штабелем соломбальских досок, и я сказал Коле, что полюбил  его
как брата.
     -- А  я  тебя  обожаю,  как ласточку, улетающую осенью! --
заверил меня правнук кухарки дедушки Крылова.
     В Порт-Артур мы не дошли -- сдали корабль во Владивостоке.

     Последующие два года меня так швыряло на пространствах  от
Дальнего  Востока  до  Северного  моря  и  от Северного моря до
Петропавловска-на-Камчатке,  что  книжку  Витте   я,   конечно,
потерял.  Однако  фантастические  секретные  рапорты на мое имя
Коли Дударкина сохранились.

     " С о в.            Бывшему командиру "СС-4138"
     с е к р е т н о.    лейтенанту Конецкому В. В.
     Капитан-лейтенанта  Дударкина Н. Д.

     АДМИНИСТРАТИВНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

     Настоящим  доношу  до Вашего сведения, что секундомер 1931
года  выпуска  No  11  522  475  бис  4   потерял   способность
использоваться по назначению.
     28    июля    1953    года   стоявшим   на   вахте   мною,
капитан-лейтенантом  Дударкиным,   было   совершено   действие,
повлекшее  к  непреднамеренной утрате секундомера No 11 522 475
бис 4. Дата последней проверки -- май 1936 года.  Суточный  ход
секундомера -- в соответствии с амплитудой килевой качки.

     В  14  часов  00 минут местного времени я навел цейсовский
бинокль на стоявших  на  причале  в  порту  Архангельск  женщин
приблизительно  1930  года  рождения.  Одна  была  ничего,  но,
показывая в сторону нашего корабля тупым предметом,  нецензурно
смеялась.   Возмущенный   таким   ее  поведением  и  длительным
воздержанием, уже будучи на боевой  службе  в  море  в  течение
четырех  дней,  я  совершил  резкое движение вместе с биноклем,
которое  и  привело   к   выпадению   из   кительного   кармана
измерительного  прибора, который упал за борт, но в двух метрах
от воды остановился, так как был мною привязан  к  шнурку,  что
согласовано с приказом начальника ГО СССР.
     Между  прочим,  бинокль  тоже  упал  за борт и утонул, но,
поскольку он за кораблем не  числится,  списанию  не  подлежит.
Попытка  же  извлечь  секундомер  за  веревочку  из-за борта не
удалась, так как  за  него  ухватился  прыгнувший  за  биноклем
матрос Курва Ф. Ф. и неумышленно оборвал его. Это привело к еще
большему  наклону  моего  тела,  и  из  него (из кителя) в воду
выпало:
     1. Грузиков для карт -- 08 штук.
     2. Транспортиров -- 02 штуки.
     3. Звездный глобус.
     Все это имущество я держал  при  себе,  так  как  в  сумку
вахтенного офицера оно уже не влезало.
     Спасая  матроса  Курву  Ф.  Ф.,  за борт пытался броситься
боцман, старшина I  статьи  Чувилин  В.  Д.  и  при  этом  сбил
проходившего мимо с пробой обеда матроса Мухуддинова. С подноса
Мухуддинова за борт упало:
     1. Чайный сервиз.
     2. Вина тарного -- 14 бутылок.
     3. Столовая мелочь -- 08 наименований.
     Вся  команда,  сгрудившись на борту, создала опасный крен,
что отрицательно  повлияло  на  запасную  мотопомпу.  Мотопомпа
сломала  бак  с  десятью  килограммами  спирта-ректификата.  От
спирта, попавшего в ЗИП, вышли из строя:
     1. Молотки разные -- 25 штук.
     2. Кусачки-бородавки -- 08 штук.
     Часы морские в  металлическом  корпусе  упали  на  морские
карты, и все это высыпалось на палубу и далее в ватервейс.
     Судьба всех предметов аналогична судьбе секундомера.
     Для  спасения  матроса  Курвы Ф. Ф. за борт было выброшено
несколько брезентовых  рубах.  Плавая  на  этом  номенклатурном
гидрографическом   имуществе,  ввиду  отсутствия  спасательного
круга, матрос Курва Ф. Ф. свою фамилию полностью оправдал и все
вещи утопил.
     На основании  изложенного  прошу  вышеуказанное  имущество
списать за государственный счет с лицевого счета нашей воинской
части,  а на виновных наложить различные взыскания, особенио на
Курву Ф. Ф...
     Счастливого плавания, Витя!"

     Вероятно, за всю жизнь Чехов  пошутил  неудачно  единожды.
Послал  издателю Марксу телеграмму с обещанием прожить не более
восьмидесяти лет, а по договору гонорар за  новые  произведения
Чехова  постоянно  возрастал  и  через  сорок  лет  должен  был
составить  около  2000  рублей  за  лист.  Посчитав,  что   при
благоприятных  условиях писатель может строчить 30--50 листов в
год, и помножив 2000 на 50,  Маркс  откинул  лапти  в  глубоком
обмороке. Впоследствии выяснилось, что шок Маркса проистекал из
чьих-то  нашептываний, что в обычае русских писателей под конец
своей деятельности сходить  с  ума  и  выпускать  "переписку  с
друзьями"  или переделывать Евангелие в таком роде, что цензура
может запретить не только поданное произведение,  но  и  самого
подавателя.
     Если  бы  не  тот  факт,  что  "переписку"  издал  Гоголь,
баловался с Евангелием Толстой, а так опасно пошутил Чехов,  то
я  бы  все  это дело отнес до себя и стал опасаться за здоровье
директора  издательства,  ибо   собираюсь   рано   или   поздно
напечатать даже свою переписку с правительством.
     Переписывался я с Председателем Совета Министров СССР.
     Дело    шло    о   желании   демобилизоваться   из   рядов
Военно-Морских Сил. К 1955 году я  твердо  решил,  что  никаких
войн  в ближайшее столетие не ожидается, а тянуть военную лямку
под безоблачным, мирным небом -- занятие бессмысленное.
     И Председатель Совета Министров СССР пошел  мне  навстречу
-- приказом министра обороны СССР я был уволен в запас ВМС.
     Из  этого  следует,  что  уже в возрасте неполных двадцати
шести  лет  я  умел  глаголом  прожигать  сердца   очень   даже
высокопоставленных читателей.