Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


Шуточки Фомы Фомича и поворот под попутную волну



-Шуточки Фомы Фомича и поворот под попутную волну
ШУТОЧКИ ФОМЫ ФОМИЧА И ПОВОРОТ ПОД ПОПУТНУЮ ВОЛНУ
В третий период плавания, "дизаптационный" (2--3 месяца), притупляется
чувство ответственности, особенно  у плавающих меньше трех лет, и, наоборот,
появляются  чрезмерные боязливость  и опасения у плавающих  свыше пятнадцати
лет.
     "Инструкция  по психогигиене  для старших  помощников и капитанов судов
морского флота"
     
     07.09. 15.00.
     Снялись из Игарки. До  лоцманского  судна "Мери-диан" -- двадцать шесть
часов по реке, по Енисею.
     Унылая штука -- конец рейса. Он уныл, как  наша пища сегодня. Кислые щи
и  макароны  с мусором -- кончаются  продукты.  И вот  унылость кислых щей и
макарон с мусором пропитывает наши души.  Дело, конечно, не в продуктах, а в
накоплении  усталости --  там,  внутри клеток, внутри хромосом, без заметных
сигналов вроде бы... Унылость мироощущения -- это  и есть сигнал. Творческое
выползло из души, остался  голый реализм натуральной прозы. И вот облака уже
не волокут по бледной  тундре на невидимых буксирных тросах свои фиолетовые,
тяжелые, как бульдозеры, тени. И волны Енисея уже не кажутся синим чаем, как
они  казались раньше, --  вода  была  цвета крепкого чая,  но  с  ярко-синей
пленкой...
     Унылость мироощущения порождена не только естественной усталостью после
ледового плавания и трудной,  очень трудной погрузки леса, но --  главное --
атмосфера на судне тяжелеет час от часу.
     У второго механика украли джинсы с десяткой в кармане.
     Хотя состав организма у Петра Ивановича такой же, как у  Млечного Пути,
шум по поводу пропажи он поднял  ужасный. Суть шума в  том, что его моторист
оставлен в милиции  Игарки,  и  этот прискорбный факт Петр Иванович  логично
старался  скомпенсировать  каким-нибудь обвинением в  адрес  высшей  судовой
администрации. И шумел он на тему отсутствия вахты у трапа. А вахта почти не
неслась по причине насильственного отгула выходных.
     Далее. Впервые  потерял  выдержку  и крупно  надерзил  старпому Дмитрий
Саныч.   От  момента  погрузки   лесоматериалов  до  момента   их   выгрузки
ответственность за груз лежит  на судне. И опытный Саныч ротором крутился  в
трюмах, чтобы не терять ни на минуту контроля за ходом  погрузки. Тем более,
груз  шел  в  пакетах.  Это  дело  новое.  С  переходом  от  загрузки  судов
пиломатериалами  россыпью   к  загрузке  пакетами  плотность  укладки  стала
значительно  меньше. Раньше  доски укладывались слой за  слоем, одна  в стык
другой, и еще "расшпуривались",  то есть специальными  клиньями их сдвигали,
чтобы уменьшить до  предела  ширину  щелей-пустот.  Работа  эта  муторная, и
заставлять  грузчиков  заниматься  "расшпуриванием", когда  главное  для них
было, есть и будет  -- навалить за смену возможно  большее количество груза,
чтобы  выполнить и перевыполнить  план,  было тяжело: тебе  на  башку  могла
"случайно"  и доска  упасть, если  лазаешь  по трюмам и заставляешь  работяг
терять  время на  забивание  клиньев  между  досок.  Зато  пустот  в  трюмах
оставалось мало.
     При нынешней загрузке пакетами  выигрывается  время, и это выгодно, ибо
на  море  время  и оборачиваемость  судов  -- это чистое  золото. Но с точки
зрения морской  практики  здесь  многое  еще не  отработано.  В трюмах между
торцами пакетов остаются сотни и  сотни  кубометров  пустого пространства. А
это уже опасно и для тебя, и для твоих близких родственников.
     И вот в разгар сложнейшей  погрузки Фома Фомич отправил Саныча на берег
искать  представителя  "Экспортлеса",  подписавшего  гарантийный  договор  с
грузополучателем об отказе его от претензий по качеству товара, перевозимого
на  палубе,   то  есть   "в  караване".  Капитан  приказал  Санычу  выкопать
представителя из-под земли и добыть копию договора. Всякий груз, перевозимый
на палубе, идет всегда на риске грузополучателя -- такая практика существует
уже столетиями.
     И  вот  Саныч  часов двенадцать провел  на  берегу, гоняясь  за  копией
договора  и ее носителем,  который от Саныча нормально начал  прятаться, ибо
еще  никто  у  него  копии не  требовал  и  он  искренне  решил,  что  Саныч
сумасшедший. А Саныч после певекской истории решил выполнять  приказы Фомича
буквально и не выполнил: не дали ему никакой копии.
     Все это время (три смены) погрузку вел старпом.
     Фомич тоже  не сидел  без дела.  Призвав меня в соавторы,  он составлял
бумагу в пароходство  с  просьбой  уменьшить  рейсовое задание, выданное нам
(5000 кубов  леса), до 4800 кубов по причине слабости борта и частых поломок
машины.
     Мы составили  вполне  нелепую  бумажку,  и Фомич  убыл на берег,  чтобы
отправить телекс и еще сдублировать его, позвонив в пароходство по телефону.
     В награду за подвиги  в милиции Фомич  предложил  мне спать, а  за себя
оставил старпома.
     Так как жизнь  коротка, а пребывание на посту капитана еще короче, то я
с радостью дал Арнольду  Тимофеевичу капитанствовать, а  сам выполнил  наказ
Фомича.
     Разбудил Саныч.
     -- Порт  напортачил, --  сообщил он  довольно  тревожным  голосом. -- В
трюма шла сосна, сейчас навалили уже метр каравана на палубу, а весь караван
--  лиственница. Чго  делать? Фомы Фомича  нет, Арнольд  Тимофеевич не хочет
меня даже слушать.
     -- Объясните толком. Не допираю со сна, -- сказал я.
     -- Удельный  вес сосны --  ноль целых шесть десятых тонны. Удельный вес
лиственницы -- ноль восемь.
     Тут я  понял. Представьте себе детский пластмассовый пароходик  в тазу.
Теперь  осторожно  укладывайте  ему  на  палубу  стальные  гайки,  а  внутри
пароходика  --  святой  дух,  или воздух,  или пробка --  что-то, во  всяком
случае,  намного легче стальных гаек.  Что делает пароходик в тазу? Пока  он
стоит неподвижно, то  тихо  и  равномерно погружается.  Но вот  вы его  чуть
толкнули на свободу, и -- аут -- переворачивается.
     -- Стармех на борту?
     --  Нет.  С  капитаном ушел. Тимофеич Галину Петровну развлекает. Я вас
попрошу меня туда отконвоировать, -- сказал Саныч.
     Старпом сидел за капитанским столом  в  капитанском  кресле и  угощался
вареньем. Галина Петровна гадала ему на картах.
     Кстати, мне она тоже гадала. Очень профессионально она это делает.
     -- Арнольд Тимофеевич, какой удельный вес  палубного груза  вы считали?
-- спросил Саныч с  места в  карьер,  потом  спохватился и попросил у Галины
Петровны извинения за вторжение.
     --  Какой был, такой и считал, -- не без капитанской надменности сказал
Арнольд Тимофеевич. -- Сосновый.
     -- В караван идет лиственница.
     -- Тем лучше, -- сказал старпом. -- Чем легче наверху, тем и лучше.
     -- Лиственница  -- одно из самых  тяжелых  деревьев  Сибири,  -- сказал
Саныч, сохраняя спокойствие. -- Она намного тяжелее сосны.
     -- Галина Петровна, вы разрешите, мы присядем,  -- сказал я, поняв, что
разговор не получится коротким. Сам я в него встревать не собирался, ибо мой
опыт работы  с лесным грузом маленький. За  жизнь сделал рейс  с досками  из
Ленинграда на Гданьск и Лондон  и с осиновыми  балансами -- на Арбатакс.  Из
северных портов  возить лес не приходилось, а здесь  много специфики. И хотя
всю стоянку  в Игарке  я  присматривался, изучал документацию  и пособия, но
одно дело -- бумаги, а другое -- опыт.
     --  Я лучше  уйду,  чтоб вам не  мешать, -- сказала Галина Петровна  со
вздохом. Ей хотелось гадать дальше.
     -- Какая ерунда! --  воскликнул старпом. -- Как лиственница может  быть
тяжелее сосны, если она лиственничная, то есть без смолы!
     -- Арнольд Тимофеевич,  у  лиственницы и смола  и иголки,  --  объяснил
Саныч. -- Она практически  не гниет, потому дороже сосны и ели; до революции
в  России  лиственницу запрещено было употреблять в дело частным  лицам, она
предназначалась только для казенных надобностей, по корабельным сооружениям,
между прочим. Нужно немедленно остановить...
     -- Не учите меня, -- сказал Арнольд Тимофеевич. -- Придет Фома Фомич, и
разберемся.
     --  Нужно  остановить лиственницу,  болван вы нечесаный, немедленно! --
сказал Дмитрий Александрович.
     --  За такие оскорбления... при исполнении мною... вы по суду ответите!
-- тоненько взвизгнул старпом.
     -- Не  пугайте меня,  Арнольд Тимофеевич, --  сказал Саныч. -- Я прошел
огонь,  воду  и  сито. Из меня давно  получился  такой  пирог, что,  пока  я
горячий,  лучше  и  быть не  может, но  зато  в холодном виде я  черств, как
камень,  и  вам  никакими  силами  не  разгрызть  меня,  уж  будьте уверены!
Немедленно прикажите в машину, чтобы отключили ток со всех лебедок! Динамо у
нас перегорело. В дым перегорело. Ясно вам?
     -- Как перегорело? -- ошалело спросил Тимофеич.
     Предложен был гениальный ход.
     Мы  грузились своими лебедками,  ибо "судно в порту выгрузки и погрузки
предоставляет  фрахтователю и  отправителю груза  в  свободное  и бесплатное
пользование свои лебедки, которые должны быть в хорошем рабочем состоянии, и
свою  энергию в  достаточном количестве для того, чтобы можно  было работать
одновременно на всех лебедках днем и ночью".
     Чтобы остановить поток лиственницы, текущей  нам на палубу, и  спокойно
разобраться с портом, заменить  лиственницу  на  более легкий  груз, но  без
официальной  и  скандальной остановки  работ,  Саныч предлагал  симулировать
поломку дизель-динамо.
     -- Ничего у нас не перегорало! -- сказал старпом.
     И хотя Галина Петровна давно скрылась в спальной каюте, мой выдержанный
напарник  перешел на английский язык, чтобы  высказать Арнольду  Тимофеевичу
свои о нем соображения.
     Саныч прочитал полное собрание сочинений Джозефа  Конрада в подлиннике,
чем вызывает у меня  нездоровую зависть, ибо я читал только  какой-то жалкий
двухтомник, напечатанный у нас лет пятнадцать назад.
     Старпом  разбирался в английском на моем  уровне, но и он  и  я кое-что
уловили из тех слов,  которыми свободно оперировал Саныч.  Во всяком случае,
"фул",  "олд   дог",   "ривоултинг   мен"  --  "дурак",   "старая   собака",
"отвратительный человек" -- это мы поняли.  Я еще, кажется, уловил  "рикити"
--  "рахитик".  Остальные  "рибэлдс" -- непристойности  --  зря обрушились в
атмосферу.
     Закончил монолог Саныч на русском:
     -- Итак, у  нас перегорело  динамо, стармеха нет на борту, механики  не
могут запустить  второе динамо. Надо тянуть  Тома  Кокса,  пока не  подтащат
другой товар. Все ясно?
     И  Тимофеич  наконец  усек,  в  чем дело, и  сам  направился  в  машину
вульгарно сокрушать наши дизель-динамо.
     Фома  Фомич  к вопросу погрузки  подошел, как  часто у  него бывает,  с
совершенно неожиданной стороны.
     -- Тут, значить, накладка не так, значить, судна, как грузоотправителя,
"Экспортлеса"  и  здешней  лесобиржи  --  или,  как  там, ихнего  комбината.
Тимофеич, значить, протабанил, но мы под это дело еще кубов на двести меньше
грузика  возьмем.  Оно  нам и спокойнее  будет, а  бумажку-то из  всех ихних
представителей  выбьем  замечательную, они  еще какую неустойку  пароходству
заплатят -- вот и все серые волки будут сыты. Как, Викторыч, я рассудил?
     -- Замечательно вы рассудили, -- сказал я.
     Ну  какой был резон объяснять  ему, что еще тысячи  и тысячи полетят  в
атмосферу из кармана нашего родного социалистического государства?
     И Фомич с ходу очередную бумажку очень толково сочинил и отправил с ней
на берег... опять грузового помощника!
     -- Пущай, значить, администрировать учится, если в капитаны  рвется, --
объяснил Фомич  мне. -- Я  ему цельный портфель мадеры дал.  Если  и с таким
газом его  вокруг  пальца  обведут, то...  -- и  здесь  Фомич  сделал  своим
указательным пальцем такие быстрые угрожающие качания в воздухе,  что пальца
и не видать стало, как спиц у велосипедного колеса на полном ходу...
     Тимофеич продолжал руководить погрузкой, сияя именинником.
     Лиственницу порт  остановил.  В  караван  шла  сосна.  Но когда караван
достиг полутора  метров, судно  вульгарно и  неожиданно скренилось на правый
борт до четырех градусов.
     Выровнять крен грузом не удавалось. Наоборот, "Державино",  подумав, на
манер Фомича, некоторое время, перевалилось на левый борт на пять градусов.
     Когда при  погрузке леса судно  кренится, это действует на нервы.  И не
только на капитанские, но и экипажа, хотя ничего сверхособенного здесь  нет.
Ведь это мы на бумаге считаем: "Удельный вес сосны 0,6 тонны куб". А на деле
одна  партия  леса идет  с одной влажностью  и весит 0,5 тонны; другая сосна
распилена на тонкие доски, третья -- на толстые: промежутки в пакетах  между
досками, конечно, разные, значит, и весят они разное и т. д.
     Потому одним  из  основных законов при работе с  лесом является закон о
глухой  задрайке всех  иллюминаторов  ниже  главной  палубы  (а  лучше  и  в
надстройке их держать задраенными). Чтобы, если судно скренит, вода не пошла
в  иллюминаторы.  Но  у   нас  тут  получился  неприятный  нюанс,  связанный
опять-таки  с гальюнами. Ну  что поделаешь -- все про гальюны да про гальюны
приходится рассказывать! Про восходы и закаты -- мало, а про гальюны -- чуть
не на каждой странице. Правда, я вас уже где-то предупреждал, что моряк чаще
слушает  не "голос моря" и видит не "зеленый луч на небосводе", а вещи более
земные и приземленные.
     Так вот, у  нас  гальюнные  иллюминаторы,  расположенные  ниже  главной
палубы, задраены не были.
     Судовой гальюн рассчитан  на строго определенное  число эксплуататоров,
это научный  расчет согласно санитарным нормам. Его еще в КБ делают. Если  в
низах  проживает  двадцать  человек  экипажа,  то  и пропускная  способность
каждого стульчака рассчитана на три персоны.
     Но лес в Игарке  подвозят  на  баржах-плашкоутах, где  никаких гальюнов
нет. Судно  стоит не у причала, а без  всякой связи  с сушей. Таким образом,
три смены грузчиков, лебедчиков, тальманов -- около двухсот человек за сутки
-- пользуются судовыми гальюнами. Традиционный  российский пипифакс в лучшем
случае --  газета, в  худшем --  журнал  "Огонек". Под каким бы  напором  ни
подавать  воду  в гальюны, они то и дело при таком нюансе забиваются. Как бы
ни  надрывались  вытяжная  и  вдувная  вентиляции,  пробыть  в  гальюне  без
противогаза больше одной  минуты не сможет и скунс. Потому, какие бы строгие
приказы по заглушке иллюминаторов ни отдавались, они  не  выполняются.  Даже
если бы на иллюминаторы  можно было повесить  амбарные замки  и опечатать их
пломбами с гербовой печатью, грузчики их  отдрают. Тут  тебе даже милиция не
поможет...
     Причина крена, к счастью, обнаружилась  быстро. Просто-напросто старпом
забыл запрессовать кормовые балластные танки.
     Фомич   довольно   крепко   раздолбал   Арнольда   Тимофеевича,   танки
запрессовали, и  "Державино" стало  на четыре копыта в  ожидании того, что с
ним еще сделают хозяева.
     Все время, пока Саныч накапливал административный опыт на берегу, Шериф
жил у меня. И я узнавал о скором прибытии на борт грузового помощника, когда
катер еще только подходил к трапу: Шериф начинал ломиться в дверь.
     Пес не  любит  выпивших.  Для  хозяина  он  тоже  не делает исключения.
Конечно, радуется его прибытию, но лает с подвывом и осуждением.
     Саныч  из тех  нормальных людей, которые могут и  любят выпить,  но под
хорошую закуску  и  только по субботам. Пить по заказу он не умеет. Портфель
газа,  которым  его снабдил  Фомич  и с  помощью которого  он  выбил  нужную
бумажку, потребовал соучастия в истреблении газа.
     И при помощи Шерифа я узнал об  этом еще до того, как грузовой помощник
ступил на трап.
     Обозленный бесконечными  хождениями по канцеляриям  с протянутой рукой,
уставший и весь  даже  какой-то  посеревший  от неплановых выпивок,  Дмитрий
Александрович  принимать  бразды  правления  у  старпома отказался,  ибо  по
графику его  суточная  стояночная вахта  закончилась. При  этом он записал в
черновой судовой журнал  по часам и минутам все свои  похождения с указанием
фамилий  и должностей  лиц,  у  которых побывал  по  приказанию  капитана, и
сформулировал эти приказы.
     --  С  волками  жить  --  по-волчьи  выть,  --  объяснил  он  мне  свои
манипуляции с судовым журналом, явившись за псом.
     -- Садись, забулдыга, -- приказал я.  -- Сейчас будешь нашатырь глотать
и соллюксом облучаться.
     Саныч внимательно рассмотрел себя в зеркале над умывальником, пригладил
непокорные седеющие  кудри  и заявил, что до соллюкса далеко, но так как ему
хочется поцеловать  Шерифа  в морду,  то  это  означает,  что  Устав  был  в
некоторой  степени нарушен; зато  бумажка оформлена просто  замечательная, и
Фомич ее поцеловал взасос, как Сусанночку-пышечку.
     И я почувствовал, что Саныч  уже сам, но незаметно для себя втягивается
в азартную игру выбивания бумажек, ему уже нравится, что он бумажку выбил.
     Саныч встал в позу и  продекламировал из чартера (договора на перевозку
груза):
     Судно обеспечивается
     палубным грузом,
     Перевозимым на риске
     фрахтователя,
     Но в количестве того,
     что может быть уложено разумно
     И перевезено судном
     сверх такелажа
     снаряжения,
     припасов и инвентаря!
     
     -- Аминь, --  сказал я. -- Но мне не нравится эта формула:  "С  волками
выть..." И что ты какие-то записи стал в журнал делать, тоже не нравится.
     --  А если я погрузку даже  в бинокль не  наблюдаю третьи сутки? А если
нас  прихватит  в  Карском?  --  вопросил  Саныч,  не  удержался,  подбросил
визжащего Шерифа к потолку  и  чмокнул в морду. -- А если караван  улетит за
борт? Мне  под суд  идти?  Или запрут  на Австралийско-Новозеландскую  линию
третьим  помощником,  по семь месяцев рейс, --  и будешь шататься,  как  под
наркозом...  А  у  меня  два  огольца  растут, и у  жены  смещение  диска  в
позвоночнике, корсет носит.
     -- Не  идет  вам,  Дмитрий  Александрович,  на один  уровень  со  Спиро
становиться.
     --  Ах, бросьте!  Все в нас  запрограммировано. И нечестность. И добро.
Когда, предположим,  я  совершаю честный  поступок,  то это не  я, -- сказал
Саныч,  подошел  к  окну  и  продолжал, уже наблюдая за  погрузкой  носового
каравана: -- Кто-то во мне велит: "Делай так!" Или: "Не бойся -- все боятся!
Ну, убьет тебя, ну и  что? Иди на него! Не бойся!" Но все это -- не я. Очень
неприятное ощущение! Очень! Наша запрограммированность на хорошее или дурное
злит меня больше всего,  больше  насилия любой  внешней власти. Вы на  таком
себя ловили?
     Конечно,  я  про  эту запрограммированность  думал,  и в последний  раз
недавно  совсем  -- в Певеке, но  не так  четко формулировал.  Обычно  я  ее
вспоминаю,  когда  к  смерти себя готовлю, к тому, чтобы  в последние минуты
достойно себя держать.  И гадаю:  будет тебе  тогда  внутри  говорить кто-то
"другой" или тут уж ты голеньким, совсем самим собой останешься?..
     Всю ночь судно переваливалось  с борта на борт.  Не много -- градуса на
два-три. Это можно было  объяснить неравномерностью работы  судовых  бригад:
одна  бригада  быстрее  работает,  но  по  неопытности большую  часть  груза
укладывает только на один борт -- вот и крен.
     Около  пяти утра  позвонил Фомич  и попросил  явиться  на совещание.  Я
отправился в шлепанцах.
     Капитан же сидел в форме. У него уже был стармех. Ждали старпома. Фомич
молчал.    Сидел    как    истукан.    Впервые    я    видел    его    таким
сурово-сосредоточенно-серьезным.
     Явился Стенька Разин.
     Фомич  наконец  открыл  рот,  подправил   пальцем  вставную  челюсть  и
объяснил, что  собрал нас по чрезвычайному поводу: старпом  без  его личного
разрешения  прекратил  принимать груз и, мало  того, сразу начал заводить на
караван  найтовы,  и  к  данному  моменту  караван  в  корме  уже  полностью
закреплен.
     -- Я, значить, двести кубов под всяким, значить, соусом, но отфутболил,
отбил, -- говорил дальше Фома Фомич  тихим, но зловещим  в тихости голосом и
загибал  пальцы,  --   это,  значить,  раз.  Второе.  Под  соусом,  значить,
лиственницы еще двести кубов нам списали. А план-то был пять тысяч. Значить,
должны взять четыре тысячи шестьсот кубов. Душу вон, но должны. Фомичев если
что обязан  сделать,  то и сделает. Прошу, значить,  извинения, что обязался
сделать,  то уж это  Фомичев сделает по честности. Теперя выясняется,  что у
нас на  борту всего четыре тысячи четыреста кубов, а  старший помощник начал
найтовы класть и  у  меня не спросил; беспокоить, объясняет, меня не  хотел,
чтобы я,  значить,  отдохнул хорошо.  А  экипаж  что?  Экипаж-то без  премии
остается.  Такой  рейс делаем,  люди работают --  хорошо там или  плохо,  но
пароход-то  дышит, значить, а экипаж за невыполнение плана без премии сядет.
Я людей на выходные гонял, они, значить,  пошипели,  но  осознали,  и вот им
такой гутен-морген.  Баржи,  слава богу, по  ночному  делу  от борта  еще не
отошли. Я, значить, их успел за  хвост  ухватить и с  диспетчерами связался.
Приказываю: всем принять меры, чтобы  рейсовое задание душу вон -- выполнить
свайка  в свайку. Товарищу Кролькову, как парторгу, обеспечить  политическое
настроение.  Дублеру  моему товарищу  Конецкому  возглавить отдачу  найтовов
обратно с кормового каравана. Старпом, коль он  их наклал,  пусть сам своими
руками и  откручивает. Боцман с  ним  будет  работать  и  два  матроса. Этим
сверхурочные  пообещать.  Сверхурочные  оплачены  будут из  премии  старшего
помощника. Даю на подготовку к продолжению, значить, погрузки один час. Все.
Все свободные!
     "Во  как Фомич завернул! Драйвер! Настоящий  драйвер! -- Так восхищался
я, переодеваясь в каюте в рабочее платье. -- И  ведь каким  голосом говорил!
Ни разу громкости не прибавил, все на тихом тоне..."
     И в тот же момент  Фомич опять опрокинул  меня навзничь  способностью к
неожиданным  поворотам,  ибо из каюты старпома,  сотрясая тонкую переборку и
мои  барабанные  перепонки,  донесся чудовищный мат,  который,  естественно,
никакая бумага  не  выдержит,  потому  оставляю  только цензурные  слова,  а
четырехточечные цезуры заполняйте соответственно  мере своей образованности:
"....  Блоха  беременная,   почему  остановил  погрузку?  Ага!  Как  пароход
закачался,  так  и  полные штаны наложил?!  ....  Если  очко старое  играет,
собирай чемодан и уходи  в бухгалтерию! .... Ничего сам решиться  не можешь!
Ото льда бегал! Переросток старый! .... Сдохнешь ты  скоро, скоро  сдохнешь!
Со страху сдохнешь! .... Катись на берег, тебе сказано! ...."
     Фомич  орал так, что сотрясалась не только  переборка моей каюты и  мои
барабанные перепонки, но и баржи с досками у нас под бортами. Ей-богу, я как
раз  сапоги  натягивал, когда Фомич начал  арию,  и сразу  ноги в  голенищах
застряли -- ни взад, ни вперед. Куда там Шаляпину!
     До   арктического   рейса   "Державино"   работало   на  отшлифованной,
трафаретной линии  на  Гамбург и Антверпен. Там  не  могло  случиться ничего
особенно неожиданного. Там  экипаж  терпел своих бравых начальников и держал
дисциплину, ибо эти короткие рейсы выгодны в валютном отношении,  плюс через
каждые двенадцать  дней -- сутки дома. Там для  Фомы Фомича лучшего,  нежели
Спиро, старпома  и не нужно было:  не  пьет и сиднем сидит на судне в родном
порту -- красота! За последний год Фомич выдал верному старпому две денежные
премии  и  повесил  его на  доску  Почета.  Думаю,  они  и внутренне  как-то
сблизились,     сжились,     когда     вместе      выбирали     какой-нибудь
сверхперестраховочный курс по двадцатиметровым глубинам, имея осадку в шесть
с половиной и еще  завышая ее старательно и на  просадку от скорости,  и  на
крен,  и  на опресненность  воды. А  в  Арктике  на их дружбу  или,  скажем,
близость обрушились льды, чужие и жесткие воли ледоколов,  туманы с метелью,
непривычный  лесной  груз  в  пакетах и  разложение  экипажа,  привыкшего  к
коротким и  выгодным рейсам. Здесь от  старпома потребовались  воля, знания,
смелость, а Спиро  боится  не только льдов, но и людей --  судовых  "низов",
шхер и студиозов-грузчиков.
     К тому моменту, когда я преодолел голенища сапог и притопнул каблуками,
Фомич за перегородкой  выдохся.  Все-таки  он не  был  настоящим  Шаляпиным,
который мог потрясать люстры и  стены ночи напролет. И я услышал, как тонким
голосом закричал Спиро:
     -- Хорошо! Уйду! И каждый  день на вас доносы писать буду! Каждый! Я не
позволю! Забываете, как  за меня  благодарность получили?  Это  я  про кровь
придумал,  а вы примазались! -- На этом  он заткнулся,  как  будто на  столб
налетел.  Что там у них произошло, я только потом  узнал, но вдруг наступила
мертвая тишина.
     Суть же  вопля Спиро  заключалась  в том, что,  когда  он объявил почин
донорства, то первым,  естественно,  пришлось  расстаться  с  кровью экипажу
"Державино" во главе с капитаном, и Фомич получил свою долю газетной славы.
     Итак,  мы вышли в рейс, когда на судне все переругались, перессорились,
оставив на берегу моториста и джинсы второго механика и  недобрав четырехсот
плановых  кубов  (но  полностью заменив эти кубы бумажками весом  в двадцать
граммов).   К  этому  надо  добавить   массу  пустот  в  трюмах  и  хреновую
остойчивость.
     Повели нас вниз по Енисею те же веселые лоцмана, которые вели вверх. Но
они сразу почувствовали атмосферу на судне и поскучнели.
     Да  и  вести  судно вниз по могучей реке сложнее, нежели вверх. Течение
прибавляет тебе скорости, но и уменьшает поворотную силу руля.
     Через  три часа после отхода я сдал вахту Фомичу,  спустился в каюту, и
так мне стало  в  ней тошно, что я  открыл иллюминатор  и вышвырнул  за борт
осенний букет, который еще недавно навевал романсовые настроения.
     Эстонцы  называют морскую  тоску  Большим Халлем.  Он  иногда  идет  за
моряком,  как  злобный пес. Об этом  прекрасно  написал  Смуул. Когда  Халль
нападает только на  тебя одного, с ним еще  можно  бороться. Помогает  рюмка
виски, музыка (но не рок-н-ролл, а  океанская мощь глухого Бетховена),  треп
легкомысленного соседа, эпическое спокойствие слепого Гомера. И дельфины еще
очень  хорошо  помогают. Они гоняют  Большого  Халля по  морям, как сидорову
козу. Он их боится, как слоны  мышей. Знаете, мыши перегрызают слонам нежную
кожу между пальцами  ног. И  потому слоны  ужасно мышей  боятся.  Так  Халль
боится лукавых дельфинов.
     Но вот  если  все судно  охвачено Халлем,  тут  дело хуже. Тем более  и
дельфинов в Енисее нет.
     Отправился  к   Андриянычу.  Сидит  и  вяжет  авоську.  Значит,  и  его
прихватило.  Он  вяжет  сеточки,   если  чем-то   недоволен  или  долго  нет
радиограммы из дома.
     Оказалось, что  кроме  общесудовых  дел у  него  есть и  чисто машинные
заботы. Очередь за топливом в Игарке оказалась большая,  добрать топлива под
завязку не удалось. Вообще-то, до Мурманска хватит с запасом, но...
     Решили позвать свежего  человека --  подвахтенного лоцмана и  чай пить.
Чай-то дед заделал превосходный, но лоцман оказался человеком веселым только
тогда, когда другие люди анекдоты рассказывают, а по сути грустным.
     Звать  Митрофаном   Андреевичем,  закончил  владивостокскую  мореходку,
обплавал весь  мир,  надоело, вернулся  на родину  в Красноярск,  работал  в
"Енисейрыбводе";   после   постройки    ГЭС   над   рыбой   началось   такое
издевательство, что ушел сюда в лоцмана; подумывает стать смотрителем маяка,
тянет к тихой жизни...
     Здесь  он   вытащил  записную  книжку,  из  книжки  сложенную  вчетверо
журнальную вырезку и дал нам прочитать.  Вырезка  из  журнала "Англия".  Там
рассказывалось о британском каторжнике, отсидевшем три срока. Его приняли на
работу смотрителем  удаленного  маяка  в  диком  месте.  В  интервью  бывший
каторжник говорит: "Вы  видите эти книги  на  полке? Там написано обо  всем.
Если бы вам  довелось встретиться со мной в тюрьме, то там у меня  было штук
шесть книжонок  про ковбоев и больше ничего.  А  теперь  у  меня  книги  про
погоду, о морских птицах, поварские книги... Иногда люди, живущие на  берегу
и  ничего  обо  мне  не знающие,  говорят: "Не знаем,  как это он может  там
существовать. Ведь жить там --  все равно что сидеть в  тюрьме". А я в таких
случаях  с трудом держу язык за зубами.  Моя теперешняя жизнь  совершенно не
имеет ничего общего с пребыванием в тюрьме, скорее -- все наоборот".
     -- Я этого типа понимаю,  -- сказал Митрофан Андреевич. --  Везде нынче
как-то шумно.
     За бортом проплывали опять уже безлесные берега, впереди ждало вовсе уж
дикое устье  Енисея,  где тишины было по самую макушку,  а  этому  странному
человеку и здесь было громко!
     На  ночной вахте  неунывающий Рублев  попытался поднять нам настроение.
Рассказал, вернее,  исполнил  с обычным блеском номер  "Саныч и птички,  или
Почему  все радисты боятся Саныча". Но как-то "не прозвучал" номер. Потому и
здесь не буду пытаться передать имитацию Рублева. А суть в том, что шикарный
лайнер делал  челночные  круизные рейсы  между  Норвегией  и  Португалией. И
каждый  раз в холодной Норвегии  на  теплоход садились воробьи или  какие-то
другие маленькие и беззащитные птички. И каждый раз  на подходе  к Лиссабону
прилетал  салазаровский кобчик и пожирал птичек.  Так было шесть  раз. Саныч
утверждает,  что всегда это был  один и тот же кобчик. Или, может быть, сыч,
но  обязательно  тот же самый. На  седьмой раз Саныч потратил всю специально
накопленную для этого  валюту на примитивный дробовик  и заявил на отходе из
Норвегии,  что  не даст больше кобчику или сычу жрать  беззащитных птичек на
борту советского пассажирского теплохода. На подходе к Лиссабону Саныч занял
позицию  на пеленгаторном мостике. Когда рассвело, кобчик  или сыч  оказался
тут  как  тут. И  уселся на  клотик мачты, чтобы  оглядеться и выбрать самую
аппетитную  птичку.  Саныч шарахнул разбойника  с первого залпа.  Сыч-кобчик
рухнул  за борт. Вместе  с  разбойником рухнула  за борт  и  главная судовая
радиоантенна, ибо Саныч прихватил крупной дробью ее фарфоровые изоляторы...
     Странно  устроены  мужчины.  Дмитрий Александрович не  любит вспоминать
этот конфуз. Он, конечно, старается не показать этого,  но мне казалось, что
ему неприятно. Ну, так, как если бы вы промазали в тире все пульки на глазах
любимой.
     И нынче мое ощущение подтвердилось. После исполнения номера Рублевым он
пробормотал:
     -- Андрей, ты единственный человек на  судне, которому не надо  следить
за порядком на рабочем месте -- закрыл рот, и полный ажур!..
     В  начале  пятого  ночи  недалеко  от Сопочной  корги,  где  происходит
расставание  с  лоцманами, в рубку  поднялся Фомич, объяснил, что не спится,
предложил мне идти отдыхать.
     Вахту ему я официально с удовольствием сдал, но в каюту не хотелось.
     В  рубке  была  обычная  кромешная  тьма,  оба лоцмана (уже  со  своими
чемоданчиками); на штурманской  вахте  был  Спиро и торчал, переживая утрату
джинсов, десятки и моториста, второй механик.
     Все молчали.
     Вчерашние, нынешние,  завтрашние  заботы, тревоги  и  надежды  бесшумно
конвоировали теплоход "Державино" в Карское море.
     --  Тимофеич,  звякни боцману  на  бак,  --  приказал Фомич.  --  Пусть
штормтрап проверит. И выброску чтоб не забыли привязать.  Это, значить,  чье
дело о веревке и спасательном круге думать? Мое или твое?
     Старпом не ответил. Молчал в углу, уперев лоб в стекло окна.
     -- С какого борта вам трап? -- спросил Фомич лоцмана.
     -- С правого.
     Фомич убавил ход и поинтересовался:
     -- Тимофеич, ты там оглох? Не видишь, лоцмана уже намыливаются?
     Совсем  затих  наш  теплоход,  едва  трепыхалось в  стальном чреве  его
уставшее сердце.
     Было четыре сорок ночи.
     Старпом молчал.
     -- Оглох он  там,  значить?  Или  характер  показывает?  --  гадательно
пробормотал Фома Фомич, разглядывая в бинокль черные близкие берега.
     -- У вас, Фома Фомич,  голосок-то посильнее шаляпинского, -- заметил я.
-- Такую арию Тимофеичу спели, что и бегемот оглохнет.
     --  На  глотку не  жалуюсь. Пожалуй,  и ныне еще смогу на милю звуковой
сигнал подать,  --  сказал Фома Фомич не без удовлетворения. -- Бот подойдет
или сам "Меридиан"? -- спросил он лоцманов.
     -- Сам, -- ответил кто-то из них.
     -- Разрешите доложить? -- спросил от руля Ваня.
     За рейс салага в значительной степени  повытряхивал из волос  и сено, и
солому. И уже даже начинает огрызаться на боцмана.
     -- Чего тебе? -- спросил Ваню Фомич.
     --  Спит  старпом.  Нормально  кемарит,  --  доложил Ваня  с  четкостью
Рублева.
     Да,  такое  с любым моряком может случиться.  Раз -- и вдруг  вырубился
человек, уперев  рога в  стекло рубки. Внешне  все нормально: штурман крепко
стоит на ногах и  внимательно смотрит вперед,  а на  деле -- вырубился.  Так
можно вырубиться и на несколько секунд, и на  минуту, и на пять минут. Очень
опасная  вещь.  Очевидно,  для таких  ситуаций психологи и считают полезными
"маленькие аварии". Со  мной такое происходило за жизнь три или четыре раза.
Самое страшное, когда очнешься  и осознаешь,  что спал на ходовой вахте, а у
тебя  под ногами несколько  десятков  человек полностью  полагаются на  твое
внимание и предусмотрительность. Потому даже не считается зазорным при таком
состоянии вызвать капитана  и  попросить  подмены  на часок,  чтобы проспать
затмение.  Однако  редко  у кого из  штурманов  хватает внутренней  смелости
признаться в грехе и  позоре,  срабатывает самолюбие,  в  результате лишние,
бессмысленные аварии.
     --  Это что, значить,  получается? --  вопросил  окружающую  тьму  Фома
Фомич. --  Он кемарит,  а  мы  здесь  вкалываем?  Тсс! Тихо! Я  ему сейчас в
сновидении такое  кино покажу! Тихо! Ваня, бери ратьер и бегом на бак! Скажи
боцману, пущай все три огня врубит и на рубку направит. Викторыч, стань пока
на руль.
     -- Чего боцману сказать-то? -- не понял Ваня.
     -- Цыц! Не ори, -- сказал Фомич. -- Тот сам догадается.
     У ратьера -- ручного фонаря -- красный, зеленый и белый огонь.  Если их
все  разом  включить и направить с бака  на  мостик,  то получится картинка,
очень похожая на огни судна, идущего прямо тебе в лоб.
     Боцман у нас  с юмором, имеет  солидное брюшко, но утверждает,  что  от
работы  на лесовозе  "Державино"  так  ужасно  истощал и  похудел, что может
спрятаться от любой погранзаставы или даже таможни за обыкновенной шваброй.
     Ваня взял фонарь и отправился на бак.
     Я  много раз говорил,  что милое и лукавое хулиганство взрослых мужчин,
работающих тяжелую работу, таит в себе  не меньше обаяния, нежели таится его
иногда в прекрасной игривости молодой девушки.
     Но здесь назревало что-то не то.
     Кажется, и лоцмана это "не то" почувствовали.
     Пока  Ваня  преодолевал  на  пути в  нос баррикады  лиственно-соснового
каравана,  потенциальный  отшельник  и  пустынник  Митрофан  Андреевич  тихо
рассказал  мне, как еще в  те  времена, когда  он плавал на Дальнем Востоке,
назначили к ним  на судно четвертого  штурмана. "Ну,  прямо-таки  мальчишка,
вовсе мальчуган, вроде Тома Сойера.  Отходили с Охотска. На  рейде  шлепнули
якорь,  "добро"  ждем  на  окончательный выход.  "Добро" все не дают.  Ночь,
мальчуган и  закемарил в рубке. Капитан заметил. Но спокойный такой мужчина.
"Давайте, -- говорит мне, -- на крыло удалимся, пусть судоводитель отдохнет,
коль  минутка  выпала свободная, не  будем  его  разговором  тревожить".  Мы
удалились, треплемся, "добро" ждем, его все не дают. Мальчуган свои  минуток
пятнадцать ухватил, проснулся и видит ужасную картину -- прямо на кучу огней
его  пароход  прет.  А  это  "Советский  Союз"  на  рейд  втягивался.  Малец
огляделся,  а в рубке-то  пусто!  И у штурвала никого!  Он прыг  к штурвалу,
одной  рукой  его крутит, другой  к телеграфу  тянется,  третьей  к  тифону,
четвертой  к  телефону,  чтобы  капитану  звонить.  А мы стоим  на  крыле  и
наблюдаем  за его маневрами. Наконец капитан спрашивает: "А чего вы, голуба,
в данный секунд делаете?"  Мальчуган  докладывает: "Расхожусь  со  встречным
судном,  следующим  прямо  или  почти  прямо  нам  навстречу!"  --  "Мы,  --
успокаивает его  капитан, --  второй  час на якоре кукуем. Ты не беспокойся.
Отдохни еще минут двадцать. Я разбужу, когда надо будет". И что, вы думаете,
из  всего этого вышло? Заикаться паренек начал.  И так сильно, что через год
плавать бросил...
     Впереди   вспыхнули   пронзительные   красный   и    зеленый   бортовые
отличительные  и белый топовой  огонь  встречного  судна  --  боцман  врубил
ратьер.
     --  Полундра! -- опять по-шаляпински и прямо в ухо старпому заорал Фома
Фомич.
     Был у  меня в жизни случай,  когда одно судно, чтобы обратить  на  себя
внимание, выстрелило  в нашу сторону  ракету, и ракета  эта случайно угодила
прямо в  открытое окно рубки и пошла  с шипением и искрами метаться в  узком
пространстве, отскакивая  от  каждого предмета,  как  шаровая  молния.  Все,
конечно,  вылетели  тогда из  рубки  кто  куда,  а  я  заполз  под  диван  в
штурманской.  Таким  ракетным способом заметался и  Арнольд  Тимофеевич,  но
ракета металась минут пять, а этот всего минуты две.
     Единственная членораздельная команда, которую отдал  старший  помощник,
оказалась: "Шлюпки долой!" Или он этим хотел сказать, что перед лицом смерти
следует  скинуть шапки долой, или почему-то решил,  что в момент неизбежного
столкновения шлюпки ему чем-либо могут помешать.
     Боже,  в каком восторге был Фомич! И  было в  этом восторге нечто  даже
зловещее.  Вернее,  мне  показалось,  что  у  капитана Фомичева  к  старшему
помощнику Федорову пробудилась истинная злобность.
     -- Будешь  на меня бумажки?!  Будешь?!  Донор нашелся на мою голову! --
орал Фомич. --  Кровосос-передовик!  На  вахте дрыхнет!  "Шлюпки  долой!" --
торжествовал он.  -- Я вот тебя сейчас  с  вахты  сниму! Газетки-то, газетки
твои где?!
     Тут-то  и  выяснилось, что  гробовая  тишина, возникшая  вдруг во время
объяснения Фомича со Спиро  за переборкой  моей каюты, была вызвана тем, что
Арнольд  Тимофеевич всегда возил с  собой отблеск донорской  славы, то  есть
газеты  и  другие печатные  издания, где упоминался его славный почин. И вот
Фомич их тогда порвал в клочья, чем и лишил старпома дара речи...
     -- Погасите, пожалуйста, иллюминацию, -- попросил лоцман. -- "Меридиан"
показался. Как бы и там полундру с вашими шуточными огнями не подняли. Тут и
сам черт в штаны наложит.
     Осознав, что к чему, Арнольд Тимофеевич попытался засмеяться и, вообще,
изобразить бодренького участника коллективной шутки,  который, мол,  и  свой
грешок понимает, и ничего против  затейников не имеет. Но вдруг схватился за
живот и, не спросив разрешения, покинул рубку.
     В   методических   рекомендациях   судовым   врачам   "Психогигиена   и
психопрофилактика" (только для медиков!) написано:
     "Большую  роль  в  структуре  значимых переживаний  плавсостава  играет
фактор  повышенной  готовности  на случай авральных  и  аварийных  ситуаций.
Различные категории моряков по-разному реагируют  на такие ситуации. Опытные
моряки  побеждают и не показывают свой  страх,  напряжение  и даже бравируют
этим. После ликвидации  опасности отмечаются аффективные и вегето-сосудистые
реакции:    общее   возбуждение,    повышенная   двигательная    активность,
многословность,  расторможенность.  Молодые моряки  при аварийных  ситуациях
заметно  бледнеют, пугаются  и  теряются.  После аварии  бывают подавлены  и
заторможены".
     Наш  Степан  Разин пошел  ненаучным  путем  -- его  прихватила медвежья
болезнь.
     А все-таки,  подумалось  мне,  не  стоит  Фомичу  забывать,  что слабый
человек  типа Спиро  Хетовича  всегда  полон  злобной  мстительности.  Чужое
превосходство он  способен долго  переносить и терпеть с приятной даже миной
на лице, но  и с миной за пазухой, ожидая  чужого промаха с  выдержкой рыси.
Арнольд  же  Тимофеевич не может не ощущать, что он и  Фома Фомич  далеко не
одного поля ягодки.
     Через  десяток  минут подвалил  к  правому  борту  "Меридиан",  лоцмана
пожелали нам традиционного "Счастливого плавания!", принять рюмку отказались
и  в   какой-то   стеснительно-тоскливой  тишине,   нарушаемой  журчанием  и
бульканьем воды между  бортом  "Меридиана"  и бортом "Державино", полезли по
штормтрапу в темноту Енисея.
     Пожалуй, лоцманская работа дает не меньше возможностей изучать  людскую
натуру  и  жизнь  во  всех  ее  спектрах  --  от  черного  до  белого  и  от
инфракрасного  до  ультрафиолетового,  нежели  в милиции Игарки.  Подумайте,
сколько судов  проведет за жизнь  лоцман, и  на  каждом своя атмосфера, свои
чудаки, мудрецы, дураки, добряки, мерзавцы;  сколько сценок, одноактных пьес
и  полнометражных  спектаклей видит лоцман.  И именно в  роли  отстраненного
зрителя, со стороны видит, а  со  стороны  все  острее и виднее  рассмотреть
можно...
     Так что  прав Митрофан  Андреевич --  и на Енисее шума многовато бывает
ныне...

     РДО:  "СЛЕДУЙТЕ  ОБЫЧНЫМИ  НАВИГАЦИОННЫМИ КУРСАМИ  ОГИБАЯ ОСТРОВ  БЕЛЫЙ

ВЫХОДИТЕ ТОЧКУ 7100/5900 ДАЛЕЕ  7000/5800  ЭТОМ ПУТИ ЛЕД 2/4 БАЛЛА ОТДЕЛЬНЫЕ
ПЕРЕМЫЧКИ  5/6  БАЛЛОВ  ДАЛЕЕ  НАЗНАЧЕНИЮ ТЧК  ВСЕМ ПУТИ  МОГУТ  ВСТРЕЧАТЬСЯ
ОТДЕЛЬНО  ПЛАВАЮЩИЕ  ЛЬДИНЫ  ТУМАНЕ  ЗПТ  ТЕМНОЕ   ВРЕМЯ   СУТОК  СОБЛЮДАЙТЕ
ОСТОРОЖНОСТЬ-КНМ ВАКУЛА".
     Выход   из   Енисея  был   обставлен  следующим  образом:   стармех   и
электромеханик  в   машине,  три  судовода  на   мостике,  боцман  на  баке,
маневренный ход.  Так волоклись  по  трем створам от  Сопочной корги до мыса
Шайтанского -- между десятиметровой изобатой и островыми вехами, в дистанции
около одной мили от берега и при отличной видимости.
     Затем Фома Фомич вопросительно пробормотал мне:
     -- А там льдины плавают, одиночные, в Карском... значить, ночь опять же
уже, говорят, темная... Полным ходом-то ночью идти нельзя, значить, а?
     Возможно,  он меня уважает за быстроту соображения, но одновременно это
вызывает в нем  глубокую  тревогу,  и  даже  суеверный страх  мелькает в его
глазах иногда. Он меня может  послушаться, но всеми фибрами мне не доверяет.
Он  не доверяет  тому, кто решает быстро.  Этот процесс может быть добротным
только тогда, когда он медлителен.
     Бюллетень  погоды Карского  моря 8  сентября  1975 года  15МСК: "ПОГОДА
ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ  ТЫЛОВОЙ  ЮЖНОЙ  ЧАСТЬЮ  ЦИКЛОНА  ЦЕНТРОМ  СЕВЕРНЕЕ  АРХИПЕЛАГА
СЕВЕРНАЯ  ЗЕМЛЯ.  ПРОГНОЗ   НА  СУТКИ.   МЫС  ЖЕЛАНИЯ  ОСТРОВ   БЕЛЫЙ  ВЕТЕР
ЮГО-ЗАПАДНЫЙ, ЮЖНЫЙ  НАЧАЛЕ  УЧАСТКА ЗАПАДНЫЙ 11/14 МС  ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ НОЧИ
ДНЕМ 14/17 МС МЕСТАМИ ОСАДКИ ВИДИМОСТЬ ХОРОШАЯ. ОТ ОСТРОВА БЕЛОГО ДО ДИКСОНА
ВЕТЕР ЮЗ, Ю 14/17 МС ВРЕМЕНАМИ ДОЖДЬ ВИДИМОСТЬ ХОРОШАЯ ДОЖДЕ 4--6 КМ..."
     Разбирая прогнозы  с  Амдермы  и Диксона, Фома  Фомич  долго крутил над
картой спирали то над югом, то над севером Новой  Земли. Наконец выяснилось,
что он путает Новую Землю с Северной Землей и оба  минимума давления относит
к одной  Новой Земле. Здесь я  взбеленился и  сказал, что  в  осеннее  время
лучшего прогноза он не дождется.
     Вообще-то, сведения Амдермы и Диксона в ряде  пунктов  противоречили, и
это не очень нравилось.
     В  помполитовской каюте,  где живу,  хранится  годовой комплект журнала
"Отчизна". Журнал издается на  русском для соотечественников за рубежом,  то
есть   для  эмигрантов   типа  старичков  парикмахеров   в  Монтевидео   или
парализованных  скрипачей в  Сиднее.  Журнал  многотемный.  Я в нем  недавно
вычитал и  такую  информацию по  гидрометеорологии: "Ослы ревут -- к ветру",
"Овцы стукаются лбами -- к сильному ветру", "Пауки собираются  группами -- к
сухой  погоде", "Мухи гудят -- к дождю"... Таким образом, если имеешь журнал
"Отчизна",  осла,  пару  овец,   группу  пауков,  десяток  мух,  то  никакое
неприятное явление погоды тебя  не застанет врасплох. Ослы  у нас, вероятно,
есть,  но  овец,  пауков и мух  вообще  нет. Потому  проверить  бюллетень не
представлялось возможным. А хотелось. Очень почему-то хотелось.
     С ноля  девятого  сентября  барометр начал падать.  Ветерок  крепчал. И
начинал надавливать от юга и юго-запада.
     Когда прошли остров  Носок и  легли к  Свердрупу, я  сдал вахту Фомичу.
Видимость   была  отличная,  море  чистое,   но  что-то   такое   саднило...
предчувствие какое-то...
     Сквозь сон чувствовал, что шторм крепчает, но отдавал себе отчет в том,
что все в  каюте закреплено хорошо, и потому  продолжал  дрыхнуть.  В десять
утра услышал сакраментальное: "Электромеханику срочно на мостик!!" Высунулся
из  койки и узрел волны, которые шли в правый борт; судно уже сильно и очень
тяжело  кренилось.  Оно не должно  было так  крениться,  если  бы  нормально
принимали шторм в бейдевинд  на малом ходу. И  зайти в правый борт ветер  не
мог так быстро, если раньше давил в левый.
     Я оделся потеплее  и вылез  на ботдек,  чтобы  оглядеться. Всю жизнь не
могу приучить  себя к  летящему  мячу:  жмурюсь, когда он летит  на  меня. И
потому отвратительно  играю  в  волейбол,  хотя  играть в него  мне хочется.
Особенно где-нибудь  на пляже, под взглядами прекрасных женщин. А от брызг я
научился почти не жмуриться. Веки деревенеют, некоторые капли влепляют прямо
в зрачок,  все плывет в тумане,  пока не сморгнешь,  но на брызги я почти не
жмурюсь.
     Здесь зажмурился  и подумал, что  надевать надо  не штаны,  а резиновые
кальсоны -- такое нижнее белье  выдают  киноартистам, когда они снимаются  в
морских фильмах и обречены прыгать за борт или совершать какой-нибудь другой
подвиг.
     Картину  сильного  шторма  на  неуправляемом  лесовозе  с  трехметровым
караваном на палубе -- вот что я увидел. Невеселая картина.
     Поднялся    в     штурманскую,     прочитал     РДО:    "ВСЕМ     СУДАМ
ШТОРМПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ=БЛИЖАЙШИЕ 6 ЧАСОВ РАЙОНЕ КАРСКИХ ВОРОТ ЮГО-ЗАПАДЕ ТРАССЫ
КАРСКИЕ  ВОРОТА ОСТРОВ БЕЛЫЙ ТРАССЕ Ю ШАР АМДЕРМА ОЖИДАЕТСЯ  ВЕТЕР  ЮЖН  ЗАП
14/21 МС=АМДЕРМА ПОГОДА".
     Как только Фомич  высунулся  в  Карское, естественно, ветер  и волны от
юго-запада усилились. И  он сразу повернул на обратный курс и еще убавил ход
до маневренного! На  попутной волне  и  уменьшенном  ходу судно  рыскало  до
двадцати градусов от курса. И мы получали оплеухи от обгоняющих волн с обеих
сторон. Караван  трещал, рулевая  машина не тянула, лесовоз  слушался только
при положении руля "на борт".
     Я испытал  самый настоящий страх. Его  можно  сравнить с  тем  страхом,
который вы испытаете, если будете ехать в автобусе с сумасшедшим  шофером за
баранкой.  Поворот под попутный шторм на лесовозе  с минимумом остойчивости,
то есть с "потенциальным креном"!
     Под почерневшей кожей Карского  моря бежали  уже не отдельные мышцы,  а
целые  ягодицы,  и каждая из них вмазывала  нам в перо руля,  в  винты и под
корму, повергая судно не  только в  крены,  но и  в судорожную крупную дрожь
одновременно.
     Да,  самая добрая тетка  злится, когда ей отдавливают ногу в трамвае. И
самая добрая волна злится, когда ей в лоб тычется корма лесовоза.
     -- Как пошли остальные суда? -- заорал я Фомичу изо всех голосовых сил:
Карское море грохотало уже под восемь баллов.
     Конечно, "Великий Устюг" и  "Гастелло" пошли, ясное дело, малыми ходами
на волну к острову Белому, принимая  шторм  в бейдевинд и  чихая  на  него с
высокого дерева.
     -- А мы решили повернуть, значить! -- объяснял  мне Фомич.-- Топлива-то
у нас мало,  если кончится, то  это уже аварией считаться  будет!  И  потом,
значить, стойки  у каравана всего  в  три  доски  -- боюсь,  они лопнут! Где
позади спрячемся от ветра -- переждем, значится шторм!..
     Радиограмму  о  повороте  на  обратный  курс он дал с объяснением одной
причины: "нехватка  топлива"  --  удар по  Ушастику!  Это механик не запасся
топливом, а он, Фома Фомич Фомичев, тут где-то сбоку припека?
     Облака крутились в зените  над судном, как собаки за своими хвостами,--
нехороший признак.
     Но мне  нечего  было на мостике делать, ибо, как я  и говорил, на судне
один капитан -- был, есть и, дай бог,  будет всегда один. И я собрался  идти
досыпать в каюту, хотя под ложечкой сосало.
     Старпом доложил о встречном судне, и Фомич заметался по мостику.
     Навстречу спокойно шел "Пермьлес".
     -- Право на  борт! -- заорал  Фома  Фомич. И мое  сосание под  ложечкой
сменилось чистой воды страхом. Не тем, о котором когда-то предуведомлял меня
капитан и писатель Юрий Дмитриевич Клименченко, а живым, животным страхом --
от  слова "живот",  но не  в смысле  "жизнь",  а  в  том  смысле,  что живот
поджимало.
     Рулевой  мигом  скатал  руль на  борт,  и мы  стали  лагом  к  волне  и
повалились на левый борт.
     А  я подумал  о том, что пора  Фомича вязать манильским  тросом, если я
хочу еще увидеть родные берега.
     Понимаете  ли,  на   лесовозе,  покидающем   порт  без  крена,   но   с
некачественно уложенным пилолесом в пакетах, под воздействием целого  букета
внешних и внутренних сил груз за счет пустот  начинает  смещаться в  сторону
подветренного  борта,  уплотняясь  на  одном   борту  и  создавая  небольшой
постоянный крен. Замедленный  и малоприметный на общей качке, этот процесс в
какой-то  момент может принять лавинообразный  характер -- чем больше  крен,
тем  активнее  происходит заполнение  пустот  и уплотнение  каравана  и  его
смещение  на один  борт.  При значительных  углах  крена  палуба со  стороны
подветренного  борта  начинает  уходить в  воду,  пилолес  с этого  борта  в
караване  намокает,  становится  тяжелее  и  еще  больше  увеличивает  крен.
Наконец,  часть  палубного  каравана  смещается  за габариты  судна,  и  оно
оказывается в критическом положении.  Здесь даже  рекомендуется  не ожидать,
когда лопнут  крепления  и караван самодеятельно  уйдет за  борт, а отдавать
найтовы самому,  чтобы сбросить  часть груза,  вернуть  судну остойчивость и
сохранить само судно  и  основную  часть груза. Вот что такое  "недостаточно
плотно уложенный пиломатериал".
     И  вот почему меня прихватило таким страхом, что я подумал,  не пора ли
Фомича вязать манильским тросом,  если я еще хочу увидеть родные берега. Без
всяких шуток в голове мелькало разное на эту тему.
     Но я все-таки  неторопливо и членораздельно объяснил ему, что встречное
судно идет в бейдевинд волне  и отлично  управляется,  что нас всего двое на
все Карское море и потому мы найдем место, где разойтись.
     -- Он у нас на курсе! На курсовой! Смотрите радар! -- заорал Фомич.
     -- Ну  и черт с ним!  -- заорал я.--  Оставьте  его в покое! Скажите по
радиотелефону, что мы плохо управляемся, -- вот и все!
     -- Лево на борт! -- заорал Фомич, потому что до него наконец дошло, что
мы  уже  "лежим в  корыте", то  есть лежим лагом  к  волне, и это пострашнее
встречного судна. Но команда  "Лево на борт!" могла  оказаться его последней
командой, ибо  надо было выводить пароход из критической ситуации с мимозной
нежностью и постепенностью...
     Ведь какой  удивительный сплав  оголтелой  перестраховки и своеобразной
силы одновременно есть в Фомиче, если  он  повернул на  сумасшедший обратный
курс, хотя на него давили: 1) жена, которая скоро взбесится от такого своего
отпуска и считает часы до Мурманска; 2) три четверти экипажа, которые должны
в Мурманске списаться с "Державино"  и через четверо суток сесть  там  же, в
Мурманске,  на  "Комилес", то  есть любая задержка означает для  списываемых
невозможность слетать в Питер в этот промежуток; 3) я, ибо Фомич знает,  что
я смотрю на его маневры из последних сил.
     Мы вывернулись, и я уже не отходил от рулевого, пока не  прибавил ход и
не набрал его, то  есть пока судно не  начало более или менее управляться. А
Фомич  бормотал про  три  доски  на стойках каравана и  нехватку  аварийного
запаса  топлива:  "Ежели,  значить,  мы  теперь постоянно лесовоз,  так надо
бревна выписать  и с собой возить, чтобы стойки для каравана самим делать...
Из сосны крепче или из ели?.."
     В 10.30 навстречу человеческим курсом прошел еще один лесовоз.
     К  11.30 шторм достиг критической  силы.  И давление начало подниматься
так же стремительно, как падало (минимум был 992 миллибары).
     Существует известное  правило, которое никогда не имеет исключений даже
в такой  исключительно  зыбкой области, как погода. Если ветер  усиливается,
почти не меняя направления,  а  давление  при этом падает,  то центр циклона
пройдет  над  местом  наблюдения.   При  прохождении  центра  циклона  ветер
ослабевает,  давление, оставаясь низким,  не  изменяется;  после прохождения
центра   циклона   ветер   резко  усиливается   и  изменяет  направление  на
противоположный румб, давление начинает резко возрастать.
     Все так классически и было.
     Мы разминулись с центром циклона, который несся  со скоростью 40 км/час
от юга Новой Земли к  Северной  Земле. И ветер  заходил  по часовой стрелке,
меняясь на чистый вест, а потом и норд-ост.
     Глянуло солнце.
     Высветило с резкостью и  беспощадностью границы между  пеной на волнах,
самими волнами и тенями под гребнями.
     Видны  стали  доски  нашего  каравана  в кипении  никак  не вологодских
кружев.
     И тут радист принес две радиограммы. Первая -- об  урагане на  Диксоне,
то есть там, куда Фомич так стремился.
     РДО:  "ИЗ  ДИКСОНА  ВСЕМ  СУДАМ  ШТОРМПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ=СЕГОДНЯ  В  РАЙОНЕ
ДИКСОНА В ПЕРИОД ОТ 09 ДО 11 МСК ОЖИДАЕТСЯ УСИЛЕНИЕ ЗАПАДНОГО ВЕТРА ДО 30/35
МС=ДИКСОН ПОГОДА".
     Вторая -- бытовая: список членов экипажа, которые уже ехали в Мурманск,
чтобы сесть на "Державино" и плыть в ГДР.
     В этом списке была буфетчица Деткина. Не знаю, что больше потрясло Фому
Фомича  и Арнольда  Тимофеевича: ураган  в предполагаемом  порту-убежище или
появление на горизонте Соньки.
     Я сейчас без шуток.
     Фомичев  н  е п  о  н  и м а  л, что  мы полным ходом прем  вдогонку за
циклоном. Он глядел в радиограмму остекленевшими глазами и бормотал:
     --  Таким, значить, санпаспорт нельзя  выдавать, а ее, значить, опять к
нам!..
     Ураган на Диксоне Фому Фомича, наоборот, утешил и  как бы даже развеял.
Он подошел к вопросу урагана опять с совершенно неожиданной стороны:
     --  Значить, теперь  никто к нам  не придерется, что  назад  повернули!
Тридцать пять метров ветер, вот, значить, и все хорошо!
     Удивительного качества и рода оптимизм зарыт в этом самородке.
     Принимать ураганный ветер в корму!
     Я  пытался  что-то  втолковать ему,  но  он  уже  опять тыкал пальцем в
фамилию "Деткина" на  бланке радиограммы и орал о том, как он купил  вкусное
вино в Испании, а она выпила его и налила  в графин кофе, а потом украла две
бутылки водки из медизолятора.
     (Водку  в  таком  неподходящем  месте  прятал,  как  вы  догадываетесь,
старпом. Он же и проводил потом расследование -- ползал со штурманской лупой
по медизолятору и обнаружил на влажном линолеуме след женской туфли.)
     Я  понял,  что Фомич находится в  шоке, плюнул  и пошел в  каюту читать
Чехова.
     Правда,   до  этого  я  посоветовался  по   рации  насчет   урагана   с
"Пермьлесом", и мы пришли к  выводу, что  штормовое  предупреждение касается
как раз того штормового пика, который уже миновал нас.
     Качало  очень  сильно,  и  вообще  было  тошно  от  ощущения  обратного
движения. Боже, как я ненавижу всякое попятное  движение! Оно физически рвет
мне печень, как орел Прометею.
     Потом  я заклинился на диване в каюте  и  читал, как Чехов не  разрешал
пройдохам     содержателям      сибирских     гостиниц     называть     себя
"превосходительством"  (все  другие его попутчики разрешали),  и на  этом  я
начал успокаиваться.
     В 15.00 стали у острова Сибиряков (на Диксон идти было опасно).
     Когда Антон Павлович над Енисеем думал о будущей  удали и мощи  русской
реки, то он  завидовал землепроходцу  Сибирякову.  Как Пушкин  -- Матюшкину.
Хотя сам-то не в туристическую экскурсию ехал! А на Сахалин...
     "Я завидовал Сибирякову,  который, как я читал, из Петербурга плывет на
пароходе в Ледовитый океан, чтобы оттуда пробраться в устье Енисея..."
     Почитайте  такое,  стоя на  якоре  в  трех  милях от  восточного берега
острова Сибирякова в Енисейском заливе,  укрываясь за островом  от  тяжелого
шторма, вернее урагана, в который только что сунул свой побелевший от страха
нос...
     Думалось еще о том, с каким постоянством к концу каждого рейса начинает
тянуть на классику и цитирование! В записных же книжках Чехова ничтожно мало
цитат -- две-три всего, включая строку из Лермонтова.
     О  штормах  Антон  Павлович  заметил  так: "Юристы должны  смотреть  на
морскую бурю как на преступление".
     09.09. 18.00.
     Опять наперекор всем прогнозам -- полный штиль.
     Фомич капитально закемарил, испытывая глубокое удовлетворение по поводу
покоя. Хотя  следует немедленно идти по штилю на Диксон и  садиться  там  на
башку танкеру "Апшеронск", если уж  мы  ради приемки  топлива совершили весь
этот марш-бросок.
     ...Штиль был абсолютный и  мягкий -- как будто на кухне погоды  сварили
для  нас кисель  из  голубики  и  подали его  на  стол Енисейского  залива с
молоком...
     10.09. 10.45.
     Стали на якорь в бухте Диксона.
     Грязный  прошлогодний снег в  лощинах. Он задержался здесь на все лето,
как недобрый гость в передней за  шторой.  И  ждет своего  часа. И  час  его
близок...
     Как  только  вошли  на  рейд  Диксона,  так   Фомича  обуяла  тоскливая
необходимость  швартоваться  к  танкеру  "Апшеронск"  (за тридцатью  тоннами
дизельного топлива). Недавно тонны эти были любы и милы Фомичу, ибо дали ему
возможность удрать со штормового моря. Теперь они превратились во врагов.
     Фомич  боялся швартоваться к  танкеру, который  "водило" на якорях. Для
начала он зарезервировал себе  левый борт танкера, сославшись на свой крен в
левую  сторону. Потом  у  него появилась  мысль уговорить  капитана  танкера
подойти  к   нему,  Фомичу.  И  Фомич  так  открытым  текстом  и   сказал  в
радиотелефон,  что не  пожалеет  бутылку, вернее "полбанки", но  "Апшеронск"
принял это за грубоватую и туповатую шутку.
     Ну  кто  это будет  готовить машины и  сниматься с  якоря  для передачи
тридцати тонн топлива зачуханному лесовозу за "полбанки"?
     В  18.15  благополучно ошвартовались  к  "Апшеронску" с отдачей  левого
якоря, включили  стояночные  огни и палубное  освещение.  И Фомич, подумав и
пожевав губами, приказал палубное освещение выключить. "Если, значить, лампа
лопнет,  то  взрыв может  произойти",  -- так он объяснил и мотивировал свое
решение.
     За  этот  рейс мои глаза уже давно вылезли из орбит, но после заявления
Фомича они покинули и мой лоб.
     -- Слушайте, -- сказал я. --  Но у танкера-то горит палубное освещение!
Всю его танкерную жизнь горит! И он еще не взорвался!
     -- Ну и пусть у него горит, а у нас, значить, лучше пускай не горит, --
сказал Фома Фомич, добавив, что он, значить, очень извиняется...
     Но это не  значить, что мы с  ним были недовольны друг другом  во время
швартовки,  -- нет, мы работали душа в  душу и понимали друг друга  с одного
взгляда.
     Очень  холодно, и я  на контрапункте вдруг вспоминаю стыковку теплохода
"Невель" и  танкера  "Аксай" у берегов жаркой  Анголы.  И как  португальский
военный катер, который за нами вел наблюдение,  бегал передохнуть в бухточку
Санта-Мария.
     Из лоции мы знали, что там есть несколько рыбачьих хижин. И все звучали
для  меня  "Голоса  из  рыбачьих  хижин".  Так   называется  поэма  великого
португальского поэта Герры-Жункейру.
     Поэмы я не  читал, но несколько строчек встретились в  чьей-то  книге и
запали в память:
      Ночами, о море, рыдаешь ты в горе,
     Гремя, содрогаясь;
     И в холод, и в бурю -- всегда
     На водах твоих несутся суда,
     Под песни бесстрашных матросов качаясь...
     
     Потом  судьба свела  с живым пиренейским  писателем Луисом  Ландинесом,
который каким-то чудом вырвался от  Франко или Салазара и очутился  в зимней
Малеевке  под Москвой.  И я  потряс его  знанием  португальской и  испанской
поэзии  при помощи этих пяти строк. Потрясенный Ландинес подарил  мне  роман
"Дети Максима Худеса", написав на первой странице пожелание: "Хорошего ветра
в попу". Так  я узнал, что по-испански  "попа"  означает "корма".  Странными
путями расширяешь свой словарный запас.
     У  берегов  Анголы  в  тропической  духоте  я  с  безнадежной  завистью
вспоминал  зимнюю  Малеевку,   морозные  ели,  снега  под  луной,  замерзшую
Вертушинку и поход с Ландинесом за пивом в Рузу.
     А на Диксоне, конечно, вспоминаешь тропическую жару и мечтаешь о ней...
     Когда  начали приемку топлива,  явились  Иван Андриянович  и  начальник
рации. И сказали, что записывают все самые выдающиеся  чудачества Фомичева и
хотят, чтобы я делал то же. А потом надо будет отдать все это психиатру.
     Это говорилось без юмора и без злобы. Они оба боятся, что Фомич угробит
судно, после смены части экипажа в Мурманске. Они считают, что раньше --  до
автомобильной  аварии  -- он  был  более  нормальным  человеком  и  не таким
самоубийцей-перестраховщиком.   Последняя  капля   --  выключение  палубного
освещения на  период  приемки  топлива  -- это чистой воды  бред  параноика,
вообще-то  говоря. Но  этот параноик отлично объяснил стармеху свою  затею с
"полбанкой" для танкера: "Если, значить, он к нам подходить будет и стукнет,
то по закону он и отвечает, а если мы к  нему будем подходить и стукнем, то,
значить, мы отвечаем".
     Отшвартовались  от  "Апшеронска" в  22.00 с великими трудами и  ужасами
(надуманными), а потом  начались ненадуманные: не горели  створы на островке
Сахалин  -- есть такой в  бухте  Диксона. На южном выходе из бухты  не горел
буй.
     Выходили северной дыркой -- очень узкая и коварная дырка.
     Выводил  судно  Фомич.  В  полной  темноте.  Работал  уверенно  и  даже
спокойно.
     Зато  радист  шипит  и брызжет,  так  как его  завалили  подходными РДО
(снабжение,  стирка  белья,  списки  смен  плюс частные  телеграммы),  а  ни
Мурманск, ни Ленинград их не берут.
     На  траверзе острова  Белый торжественное  объявление  о  сдаче  книг в
судовую библиотеку.
     12.09. 07.00.
     Семь часов в  тумане,  дожде,  мороси. А семь часов  вахты вместо шести
выпали мне потому, что отвели назад время.
     Рефрен:   "Суда,   идущие  на  восток  от  Карских  ворот!  Я  теплоход
"Державино"! Кто слышит? Прошу ответить!"
     Скорость в  тумане я сбавлять не стал,  жарили полным. Льда  в западной
части  Карского  моря  уже  не  встретишь,  радар  работал отлично.  Но  для
некоторой перестраховки кроме звуковых туманных сигналов мы испускали в эфир
еще вопли.
     Около  десяти утра туман  и морось прочистились. И скользнули мы в арку
Карских Ворот при отличной видимости и солнце.