Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


Встреча в проливе Вилькицкого



-Встреча в проливе Вилькицкого
ВСТРЕЧА В ПРОЛИВЕ ВИЛЬКИЦКОГО
К  14.00  подошел  "Мурманск", повел  на  запад, прижимаясь  к  острову
Большевик.
     Около шестнадцати миновали меридиан мыса Челюскина -- трудно  он всегда
дается, этот мыс!
     Мысленно  поклонился Семену Ивановичу  Челюскину. С  полярным штурманом
сюда вышли три солдата. Они остались безымянными.
      ...И пусть солдат всегда найдет
     У вас приют в дороге...
     
     Поклонился я, конечно, всем четверым подвижникам.
     Радировали  нотис на подход к лоцману в Игарку на вечер  тридцатого. До
чистой воды, по данным "Мурманска", четырнадцать-шестнадцать часов. То  есть
у меня будет еще шесть часов во льду -- и все. Ледокол сказал, что ребята из
экспедиции "Комсомольской правды" ничего русановского на Большевике опять не
нашли и уже вернулись домой в Москву.
     Мимо островов Фирнлея в тяжелых перемычках.
     Один  раз  застряли. Правда,  и повод был:  забирали с "Мурманска" двух
пассажиров до устья Енисея.
     "Мурманск"  подошел  изящно  и  четко  в  тяжелом  льду,  и  мы приняли
пассажиров спокойно, в полной для них безопасности.
     Элегантный  молоденький  штурманец, в  одной  форменной  курточке,  при
галстуке  и в бальных туфлях на высоких каблуках,  стоял в небрежной позе на
самой корме  ледокола  (шел снег)  и  докладывал на  мостик дистанции и свои
советы (очень толковые) по работе машинами и рулем.
     Красиво  все  это   было  --  отличные  ребята  растут  на   ледоколах.
Интеллигентные  и  вежливо-достойные.  Догоняешь, к  примеру,  "Мурманск" (в
тумане вдруг  резко  сокращаются дистанции до него), говоришь:  "Ледокол, мы
вас догоняем на "малом"!"
     Вахтенный штурман ледокола:  "Простите, "Державино"! Увлекся  радаром и
зазевался! Добавляю ход!"
     Когда бились в тяжелых полях под  самым островом Большевик, "Мурманск":
"По каравану!  У меня тут с правого борта  медведь крутится!  Попрощайтесь с
ним!"
     Мы: "Не отпугните его только! "
     "Мурманск": "Стараемся!"
     И он нас дождался -- мишка. Был чрезвычайно недоволен нашим появлением.
Недовольство  и брюзгливая раздражительность сквозили во всем -- от морды до
походки. Очень толстый был мишка.
     Попрощались, помахали ему ручкой. Живи,  бродяга, и не кашляй, и  пусть
тебе на шею не водрузится автопокрышка!
     На   выходе  из  Вилькицкого  у  кромки   лежал   в  тумане  "Ленин"  с
табуном-стадом речных перегонных корабликов -- боялся вести их в тяжелый лед
на ост.
     Я,  конечно, не удержался, вылез на связь с  флагманом табуна, спросил,
идет ли капитан Малышев.
     Флагман ответил, что Малышев ведет кораблик вокруг Скандинавии и еще не
догнал караван.
     Послушали разговоры перегонщиков на их канале:
     -- ...Выход на связь при чистой воде только по белой ракете...
     -- В Хатангу заворачивать не будем...
     -- Полыньи проходить, не подбирая буксиров...
     -- Да не танкер я! Я толкач! Я музыкант!
     -- Репетую: "Тридцать первый" не танкер, а из музыкантов!
     -- Спасибо, вас понял!..
     Толкач -- это речной буксир, приспособленный толкать носом баржи. Чтобы
видеть поверх баржи, на толкачах изобрели  и внедрили очень высокую рубку. В
реках  это хорошо  и  удобно.  Но когда наблюдаешь  толкача  в море,  где он
качается  на   шестибалльной   волне,   то   удивляешься,   что   несчастный
ванька-встанька имеет на мостике еще живых людей.
     Качаться там -- то же самое, что космонавтам вращаться на центрифугах.
     "Музыкантами" их прозвали потому, что первые перегонные буксиры-толкачи
носили имена знаменитых композиторов: "Чайковский", "Глинка" и  так далее. И
хотя с нами,  например,  в шестьдесят  четвертом  шли художники  -- "Перов",
"Верещагин",  --  но  звали   их  уже   только   "музыкантами".  Думаю,  для
перегонщиков этот тип судов останется "музыкантами" навсегда. Ведь  в кличке
просвечивает российское: "Пропадать -- так с музыкой!.."
     Капитаном-наставником Экспедиции  спецморпроводок речных судов двадцать
лет работал моряк и писатель Юрий  Дмитриевич  Клименченко. Ныне его уже нет
на свете.
     В  трудный  момент  Юрий Дмитриевич  протянул мне  дружеский плавник. Я
исчерпал  материал,  обмелел  литературно. Стулья  разъезжались  подо  мной.
Царапающий скрип их ножек равно отвратителен всем на свете.  Он не ободрял и
меня, так как в довершение всех бед я разбил автомобиль, купленный на первый
в  жизни  крупный гонорар  за  сценарий  "Полосатого рейса". Автопогрузчик в
катастрофе  участия  не  принимал,  ехал я не  из  Института красоты,  а  из
Михайловского в Пушкинские Горы, "Волга" на крышу не перевернулась, и потому
сам на попа не встал, череп сохранил в целости, но  машину  разбил вдребезги
и,  вместо  волевого  сопротивления неудачам  и  невезению,  раскис,  бросил
работу, налег на согревательные напитки -- благо морозы стояли жуткие.
     Как до Юрия Дмитриевича дошли с Псковщины обо всем этом слухи, не знаю,
но  вдруг  получил от  него  письмо:  "Виктор,  по  агентурным  данным, твоя
литература  дала  полный  задний и  отдала  оба  якоря. В  этом  году  у нас
намечается  большой перегон  на  Север,  и  есть возможность  устроить  тебя
старшим помощником капитана на одно  из судов.  На эту тему я  уже говорил с
морагентом  в  Питере.  Деньги  платят приличные. Нужно  вспомнить  "Правила
предупреждения столкновения  судов в море". Мои литературные дела тоже плохи
-- повесть обкорнали с двух концов. Жму твой плавник. Ю . Д.".
     ...Сейчас передо мной школьное сочинение от 1 октября 1921 года. Бумага
традиционно  пожелтела, многочисленные  орфографические  ошибки  подчеркнуты
красными чернилами и видны хорошо, текст выцвел.
     "Что  я больше  всего люблю  на свете.  Я больше всего на  свете  люблю
пароходы. Пароходы для меня все. Когда я  хожу по  Неве, то я останавливаюсь
перед каждым судном и осматриваю  его, как величайшую редкость в  мире. Один
раз мы с Кокиным  и  Дубинским пошли на  Неву, чтобы покататься на пароходе.
Это  было втайне  от  наших  матерей.  Мы  взяли  с собой хлеба.  Ветер  был
огромный, и было очень холодно..."
     Когда  Юра Клименченко писал это  сочинение, ему  было одиннадцать лет.
Тринадцати  лет он  нанялся юнгой  на яхту "Революция", суденышко  попало  в
шторм,  мальчишка  жестоко укачался, зарекся плавать, но... в следующий рейс
пошел.
     Мы познакомились в поезде "Владивосток -- Москва"  в  пятьдесят третьем
году.  И я завидовал его капитанскому виду, трубке, дальним плаваниям и дару
рассказчика.  Я, конечно, знать не знал, что  в первый  день войны его судно
было  захвачено немцами,  а сам  он интернирован  и  четыре  года  провел  в
концлагерях.
     Сейчас передо мной, кроме мальчишеского сочинения,  праздничные "меню",
которыми тешили  себя интернированные моряки  и  которые играли роль как  бы
подпольных  листовок:  "С  Новым 1943  годом!  Меню.  Бутерброды  с кровяным
паштетом.  Страсбургский  пирог  (из  крови  и  картофеля).  Фруктовое  желе
"Вюльцбург" (это название лагеря. -- В.  К.). Световые эффекты. Елка. Танцы.
Музыка". Внизу рисунок -- пароход под красным флагом  и с красной полосой на
трубе, --  они верили, что поплывут под флагом  Родины. А  ведь это был  еще
только сорок третий год! За один такой рисунок, найди его немцы...
     Юрий Дмитриевич -- автор и текста и рисунка. И он  пронес "меню" сквозь
все и  вся.  В лагере моряки отмечали  дни  рождения  жен выпуском  таких же
листовок.  Свои дни  рождения не отмечались -- только жен.  На  одном "меню"
нарисована женщина, сидящая на диване с  газетой "Правда" в руках, --  опять
расстрел на месте. Потому, вероятно, и в перечне  блюд на самом первом месте
-- "запеканка с кровью".
     Когда,  после  получения  от  Юрия  Дмитриевича   письма,  я  прибыл  в
прокуренную комнату штаба Экспедиции спецморпроводок для  сдачи  техминимума
капитану-наставнику   Ленинградского   отряда   Клименченко,   он   заставил
расставить плюсы и минусы над синусами и косинусами в одной довольно сложной
формуле из мореходной астрономии.
     В  будущем  перегонном  рейсе  астрономия  нужна  была  мне,  как  киту
акваланг,  но  капитан-наставник  был  непреклонен.  Ведь  когда  он начинал
плавать,  моряки  были  ближе к  Солнцу,  Луне,  звездам, нежели в  нынешний
космический век.  Светила и Время  были дороже  драгоценностей. Моряки знали
повадки первых вечерних звезд,  по  неуловимому  дрожанию  звезды в  зеркале
секстана  интуицией  чувствовали  рефракцию.  Они  узнавали  звезду  даже  в
маленьком окошечке  среди густых туч,  и звезда  помогала им и вела их через
море, как некогда волхвов  через пустыни  Египта. Звезда соединяла прошлое и
настоящее.  А  прекрасная --  маленькая  и  скромная  -- Полярная  звездочка
тысячелетия честно работала для моряков, легко указывая им широту.
     Теперь летают навигационные  спутники --  звездочки, сделанные на Земле
руками людей.  И  мощные  волны  радиомаяков проносятся над океанами,  давая
морякам свои  пеленга.  И радары  смотрят  сквозь ночную  тьму  и  туманы. И
эхолоты щупают  дно. И то Время, которое раньше везли  с собой моряки, храня
его  как  величайшую  драгоценность,  укутав  его  в  полированное дерево, в
бархат, --  хронометр, -- теперь вообще можно не везти  с собой, потому  что
сигналы Времени летят над  планетой каждые  несколько минут. А все-таки было
что-то  значительное, символическое в том,  как берегли прежние моряки Время
на борту своих судов, в бурях и штилях, на севере и в жарких  морях. Полезно
вспоминать о Времени чаще. Полезно смотреть на вечные звезды. Полезно знать,
отчего Солнце бывает при закате таким пронзительно, жутко красным...
     Конечно,  и  сейчас  молодого моряка учат астрономии. И будут учить еще
долго. Но близость к звездам уходит, как ушли в прошлое скрипучие парусники.
Сейчас многие уже  считают,  что нет смысла тратить время, отправляя молодых
людей в учебные плавания на парусниках. Лучше использовать время на изучение
электроники и полупроводников. Конечно, полупроводники такая же интересная и
романтическая  частица Вселенной, как и далекий Альдебаран. Конечно, во всем
вокруг найдется  достаточно прекрасного для ума и чувств пытливого человека.
Но только  нельзя  ничем  заменить  тот  шум,  который  рождается  в глубине
деревянной корабельной  мачты, когда в паруса ровно  давит ночной бриз. Этот
шум говорит о вечных тайнах природы простыми словами одинокой сосны.
     06.00.  Ровно на последних минутах вахты вышли изо льдов и распрощались
с "Мурманском".
     Напоминаю  старпому, что надо проверить и  продуть лаг --  давно  им не
пользовались.
     Думал, Спиро сам пойдет. Он посылает курсанта-практиканта, который, как
и любой порядочный  курсант,  знать  не знает ничего  в электронавигационных
приборах. И честно  в  этом признается. Тогда выясняется, что старпом сам не
знает даже того, где на "Державино" шахта лага!
     И вот  ничего  не  знающий нудак  все-таки посылает другого  ничего  не
знающего  продувать лаг. Занятная сцена  (особенно  для меня,  который  тоже
знать не знает, где там у них продувается лаг).
     Прогноз -- шторм  девять баллов от  юга и юго-востока. Суда, идущие под
берегом, будут прикрыты, а  нам  влупит по первое  число  -- проложили курсы
возможно мористее. И вот у Фомича очередные мучения: идти под берегом -- там
банки  и  проливы  узкие; идти  мористее -- вжарит  и  будешь  трепыхаться в
свободном пространстве, как поплавок, -- мы пустые идем,  в  балласте... Все
следующие  сутки --  гонки  с  "Гастелло" и "Устюгом" за  место  под солнцем
Игарки. Кто вперед придет, тот первый под погрузку, тот раньше на две недели
дома, -- гонки клиперов из Китая на Лондон.
     И у Фомича ретивое взыграло. В  шесть принимает вахту у меня и говорит:
"В восемь  будет сто пятьдесят восемь оборотов!" И действительно, выдавил из
Ушастика целых сто шестьдесят.
     Но тут в коленках у него появилась дрожь.
     Есть на карте корректорская  правка красной  тушью. Среди  тридцати  --
сорокаметровых  глубин  корректура  "25".  Так  вот  Фомич прокладывает курс
правее острова Столбового, ибо опасается, что это "2,5" метра, а не "25".
     Солнце. Голубизна. Штиль.
     И два силуэта судов, уходящих влево, срезающих угол, а он терзается над
картой, где вдобавок есть и следы прошлых прокладок...
     Так и не пошел человеческим путем, то есть за "Гастелло" и "Устюгом"!
     Объясняет всем на мостике:
     -- Мне что, мне карьеру не делать... Это молодым, молодые рвут и мечут,
вот, значить; а кто из моих-то одногодков больше  других рвал да метал, так,
значить, где  они? А уже и  нет  их, этих-то, кто карьеру метал, --  померли
уже,  значить...  Это  молодые  пусть,  значить...  На  сокращенный  экипаж,
значить, рвутся или чего... -- разглагольствует Фомич.
     Он слушает переговоры судов по  радиотелефону об  очереди на погрузку в
Игарке, о правилах связи с берегом, о получении денег.
     И комментирует:
     --  Так,  значить, мы последние  придем, а раз  последние --  чего  нам
теперь-то? Это вы  -- кто первые  -- шевелитесь, а мы  посмотрим... -- И  он
глубоко счастлив тем, что придет последним, что впереди куча других, которые
и  утрясут  все сложные вопросы  отношений с  берегом, и уточнят  ситуации с
портом,  а  ему  пока  можно  чесать  щеку,  стоя в  пижаме  на  мостике,  и
разглагольствовать об отсутствии карьерных побуждений.
     Но  сквозь  разглагольствование  пропечатывается  что-то грызущее  его,
мучающее.
     Да, страхолюбие не  подарит ни на миг покоя; покой страхолюбам даже  не
снится. Но оно ничего общего не имеет с четким осознанием страха в себе.
     В  последнюю встречу  Юрий Дмитриевич  сказал,  что больше  не пойдет в
море: решение окончательное и бесповоротное.
     -- Почему?
     -- Я начал бояться, Витек.
     -- А раньше никогда и ничего не боялись?
     -- Это другой страх. Ты его еще узнаешь.
     -- Тогда для пользы дела пару слов.
     -- Шли на баре в Обь. И вдруг -- страх. Обстановка вполне нормальная. Я
раз двести там ходил в тумане  и в шторма. Что за черт!  Сказал старпому. Он
повел  судно. Я  ушел в каюту.  Все,  Витек. Больше плавать не  имею
права. И обманывать себя не буду. Это -- возраст, Витенька.
     И больше в море он не пошел.
     Я клянусь его памятью, что  этот разговор  был и все это правда.  Разве
скажет такое слабый?!