Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


В порту назначения



-В порту назначения
В ПОРТУ НАЗНАЧЕНИЯ
17.08. 19.00.
     Мучительно стали на правый якорь на внутреннем рейде Певека.
     Итак,  преодолев  коварство  льдов,  туманов,  черные  замыслы  злодеев
ледоколов,  зависть  и  недоброжелательность  всего белого  света,  теплоход
"Державино" прибыл в пункт выгрузки, в этот  ужасный порт, где исчезают даже
бетономешалки и бульдозеры, растворяясь в воздухе.
     Вся династия Кио должна  систематически навещать центр золотодобывающей
промышленности Чукотки и учиться, учиться, учиться.
     Если  хотите представить  себе  здешние  берега, то  закройте  глаза  и
сделайте над собой  небольшое усилие:  представьте тюленя  длиной  в  десять
километров  и  высотой  в  полкилометра.  Теперь  круто  заморозьте  тюленя,
припудрите холку снежком  и положите  тушу возле  синего-синего моря.  Таков
здешний пейзаж в летнюю, тихую и ясную погоду.
     А  почему  мы так мучительно становились  на  якорь,  хотя  был как раз
полный штиль и полная свобода маневра?
     Потому  что  битком  набитый  черной  магией  порт  Певек  требовал  от
теплохода  "Державино"  подойти  поближе  к  портовым  сооружениям.   Разгар
навигации, судов скапливается в ожидании разгрузки много. Морячков с рейда и
обратно возит портовый катер. И чем ближе и кучнее стоят суда,  тем проще их
обслужить.
     А Фоме Фомичу  Фомичеву, как  и  всегда,  хотелось бы  отдать  якорь на
пределе видимости самого высокого певекского  сооружения или даже на пределе
видимости  самой  высокой  береговой  сопки. И  потому  последние  две  мили
теплоход  двигался  на "стопе",  используя вместо  дизелей  силу  инерции  и
энергию портового диспетчера,  которая  передавалась  на  судно  без  всяких
проводов в виде лая, мата и воплей.
     Каждые пятнадцать секунд Фома Фомич прерывал диспетчера и спрашивал, не
пора ли ему уже шлепнуть якорь.
     Порт Певек орал, чтобы мы  шли  ближе к нему, Певеку, что  он нас, черт
возьми,  еще и  вовсе не видит, хотя сидит на двадцатиметровой диспетчерской
каланче.
     А Фомич держал телеграф на "стопе", чесал за ухом и спрашивал порт:
     -- Идем-то мы, дорогой товарищ, правильно, значить?
     -- Да не  идете вы!  Не идете! -- надрывался диспетчер, наблюдая нас по
радару. -- Ползете вы, как вошь по мокрому животу!
     -- Ну, а теперь мы, значить, можем якорь отдавать? -- запрашивал Фомич.
     --  Нет! -- орал  диспетчер. --  Ближе  подходите! Ближе!  У вас машина
закисла? Тогда буксир вызову!
     Тем  временем  нас  обогнал "Волхов", проскочил  вперед  и стал в самом
удобном местечке на рейде. И когда наконец пришло время шлепать якорь, то по
корме  оказалась  здоровенная  "Советская  Якутия".  И  Фомич  никак  не мог
решиться дать приличный "задний ход", а без такого  хода якорь не заберет. И
дал  Фомич  "малый  назад", в результате чего,  естественно,  положил цепь в
кучу.
     По  прибытии в порт назначения я, как все  настоящие, двухсотпроцентные
моряки,  немедленно завалился в койку, чтобы послушать шум  подводной  лодки
или  посидеть на  спине --  и  то и  другое,  как  известно,  обозначает для
начальства "отдых", а для неначальства "дрых".
     Мой отдых был прерван стармехом  через полчаса. Иван Андриянович кипел.
Он напоминал пароперегреватель.
     Оказалось, зашел к старпому  за витаминами, попросить "СР" --  таблетки
черноплодной  рябины. Раньше случайно видел, что  у Арнольда  Тимофеевича  в
столе  много  баночек с рябиной, -- вот и  зашел,  чтобы  тактично  одолжить
витаминов. Старпом сказал, что уже все таблетки съел. Тогда Ушастик  заметил
мимоходом,   что  Тимофеич   поступил  опрометчиво,  ибо  тут  такой  нюанс:
черноплодную рябину  нельзя  принимать при  тромбофлебитах. А  у Спиро тромб
где-то  там есть. И вот  старпом  непроизвольно дернулся к  ящику стола, где
рябина, чтобы  посмотреть инструкцию  на  этикетке, но  поймал  себя на этом
предательском  движении  и  застопорился  по  дороге.  А  Иван   Андриянович
услужливо  продолжил прерванное движение и выдернул ящик. И там обнаружилось
двенадцать баночек рябиновых витаминов.
     Я кое-как  понизил температуру  в  Андрияныче  и сел  писать  слезливое
письмо в кадры с просьбой о назначении  меня на курсы повышения квалификации
судоводителей  -- это  два  месяца  в Ленинграде  при сохранении  последнего
оклада, --  очень милые и  симпатичные  курсы, ибо ты два  месяца  только  и
делаешь, что соединяешь полезное с приятным.
     Возле  ворот  порта  Певек  висит  стационарный,  на  добротной  фанере
написанный масляными красками  стенд-реклама.  Среди  пышных  пальм  призыв:
"Приобретайте путевки в ТАЛАЯ -- лечение нервной системы и органов движения!
"
     Не знаю,  как обстоят дела с нервами у аборигенов,  но нам не мешало бы
навестить это таинственное ТАЛАЯ.
     "Радость  возвращения,  эмоциональный подъем  от  выполнения  рейсового
задания  нередко снижаются от портовой нечеткости в работе и необоснованного
затягивания  работ.   В   этот  период  у  моряков   отмечается   чрезмерное
перенапряжение, которое может привести к срывам".
     Так пишут ученые-психологи. И  честно, правильно пишут. В  любом  нашем
порту труднее и нервнее работа, нежели в любых льдах и штормах.
     Неприятно,  что  и   моряки-капитаны  в  порту   немедленно  утрачивают
традиционные морские  качества.  В  море каждый  из них  рванется  на помощь
совершенно незнакомому коллеге, рискуя и головой, и карьерой. В порту законы
чести   и  совести   утрачиваются.   Кто  более  разворотлив  и  талантливее
плюходействует, тот и выиграл.
     Существует  приказ министра, по  которому в Арктике в  порту назначения
первыми  обрабатываются  (разгружаются) суда, первыми  подошедшие к  ледовой
кромке. Но существует и положение, что первыми  становятся к причалу в порту
Певек те суда, которые первыми вошли в сам порт.
     Наш  караван   подошел   к  Певеку   кильватерной  колонной,  то   есть
одновременно. Но пока Фомич тянул Тома Кокса ("тянуть резину" на  английском
морском  жаргоне) с выходом на  место  якорной  стоянки, нас, как я говорил,
обогнал "Волхов".
     Подпольная кличка у  капитана "Волхова" -- Сиволапый. Он умен, лысоват,
не стар, органически не способен  глядеть людям прямо в глаза и великолепный
прохиндей  в портовых  делах. Кроме того, как потом  выяснилось,  он  дружок
одного крупного начальника в Певекском порту.
     Первыми  к ледовой кромке  в Арктике прибыли мы -- "Державино". И ждали
потом  остальных на Диксоне. Первыми  в кильватерной  колонне за "Ермаком" к
Певеку опять подошли мы.  "Волхов"  обогнал  нас в миле  от  порта и шлепнул
якорь всего минут на десять раньше.
     Сиволапый, используя  этот нюанс,  отправился к дружку на берег и легко
утвердился первым в очереди на постановку к причалу под разгрузку.
     Очередность в Арктике важная штука  -- каждые  сутки количество темного
времени (ночи) возрастает на добрые полчаса, ибо уже осень. И с каждым часом
лед на  пути обратно на запад тоже будет плотнеть.  И еще:  суда  из  Певека
обычно следуют  в Игарку под лес. Там очередь всегда будь спок какая!  И там
уже не существует льгот  судну,  первым  подошедшему к  ледовой  кромке. Там
обыкновенная, "живая"  очередь. И  потому  надо стараться  попасть  в Игарку
возможно скорее.
     И в силу всех этих обстоятельств я взрываюсь и решаю вступить в драку с
Сиволапым прохиндеем. Мне, честно говоря, домой пора, в Питер. И тянуть Тома
Кокса за хвост, когда все права на стороне "Державино", я не собираюсь.
     Фома Фомич из  игры выходит -- не хочет  портить отношения с Сиволапым.
Мне терять нечего. И на обшее совещание  капитанов прибывших в Певек судов к
портовому начальству еду я.
     Отоспался с ужина до утра без просыпу, бодр и полон сил для решительной
драки за справедливость во всем этом мире.
     В  13.00 портовый  катер  обходит  суда прибывшего каравана  и собирает
капитанов на совещание.
     Еще на катере говорю Сиволапому, что  лучше бы ему самому отказаться от
притязаний на незаконную постановку к причалу первым.
     Он только хмыкает. 1)  Он, побывав на  берегу,  встряхнул старые связи,
подмазал  бутылкой  бренди портового диспетчера или презентовал кое-кому  из
нужных  людей  отрезик  кримплена  из  вольного  города  Гамбурга.  Кримплен
отличная  смазка  -- не мнется,  держит форму, легко стирается,  в  Гамбурге
стоит  чепуху,  в местных  условиях  ценится выше  набивной  мягкой  шерсти,
крепдешина  и  плотного  шелка. 2) Капитан "Волхова" отлично  сечет,  увидев
меня,  что  если на  совещание едет  не основной  капитан,  а дублер, то это
значит, что Фомичев в драку с ним лезть не хочет. Дублер  же есть  дублер --
то есть лицо второсортное, с зыбким официальным статутом.
     -- Вы не хмыкайте, -- говорю я. -- Мы  первыми подошли к ледовой кромке
и  первыми  обогнули мыс  Желания.  Я хоть и  дублер, но назубок все приказы
министра знаю.
     --  А  у  меня  груз  особой  срочности  и   ценности  --  пушнина,  --
назидательно говорит он. -- Я отсюда пушнину повезу, а вы балластом пойдете.
Стране нужно пушистое золото. Срочно нашей стране оно нужно. Вопросы есть?
     -- Нет,  --  говорю я. --  Нет  вопросов. Но  если наша великая  страна
получит  выручку  за  ваше  пушистое  золото  на  недельку  позже,  то  она,
представьте себе, килем вверх  не перевернется.  Или вы считаете,  что  Союз
Советских Социалистических Республик  встанет где-нибудь  с протянутой рукой
на международном перекрестке, ежели вы после "Державино" станете к причалу?
     Он опять хмыкает:
     -- Вы все свои соображения портовому  начальству объясните, а не мне. И
что там  с вашим  капитаном? Чего это его не видно? Какие-то  нелепые  слухи
ходят -- мол, из Фомичева уже весь песок высыпался.
     -- Ничего. Не  беспокойтесь  за моего капитана.  Он, даже  если из него
песок  начнет  сыпаться,  каждую  песчинку  подберет  и  обратно  куда  надо
запихнет.
     --  Зря  он  так будет  делать.  Сами запомните  и  ему  передайте,  --
назидательно говорит  Сиволапый,  --  что воды  приходят  и уходят,  а песок
остается. Грузинская мудрость. Запомнили?
     --  Запомнил. Спасибо. А не видно моего драйвера-капитана,  потому  что
вас  побаивается.  А  я  нет.  Я на  тему морского  джентльменства  в "Моряк
Балтики" такую заметочку засажу, что вы  ее до самого деревянного бушлата на
ночь вместо молитвы читать будете.
     Он опять хмыкает, но хмык получается уже менее уверенный.
     Воображаю, как он сейчас материт всю мировую литературу и периодическую
печать!
     Катер швартуется. Вылезаем на  твердь. Идем к зданию управления портом.
И вдруг Сиволапый спрашивает у меня:
     -- Вы раньше с Фомичевым работали?
     -- Нет.
     --  Удивляет вас, как  это он среди джунглей вечных страхов  и опасений
жизнь без инфарктов прожил?
     -- Удивляет! --  вырывается из меня помимо воли, ибо  не следует  перед
дракой  вести с  противником  отвлеченные разговоры -- это, вполне возможно,
психологический прием опытного человека, которым он хочет тебя раскиселить и
сбить с решительного настроя.
     -- А  я вам объясню, -- как-то задумчиво и беззлобно говорит Сиволапый.
--  Фомич  истинно русский  человек, истинно!  Безо всяких  примесей.  Этим,
значить, все и  сказано. Я у  него  еще вторым помощником  плавал. Знаю, что
говорю. Нерусский-то от вечных опасений, страховок -- ну, как он на якорь-то
давеча становился! Это же в кино снимать надо! -- так вот, говорю, что немец
какой  или француз  на месте Фомича давным-давно,  в  материнском чреве еще,
через сутки  после  зачатия  уже бы с  инфарктом  был, а Фомич нервы как раз
имеет высшей пробы! Ему нервов еще на сто лет опасений и страхов хватит!.. А
вы,  товарищ дублер,  сами  не  по-джентльменски собираетесь  поступать!  --
довольно неожиданно заканчивает Сиволапый. -- Нечестно свою связь с органами
массовой информации использовать в таких наших делах.
     -- Хорошо, вы правы. Это у меня от злости  вырвалось. Слово даю, что не
буду. И никогда еще этим не пользовался. Но один вопрос вам можно?
     -- Хоть десять.
     -- Вы с Полуниным раньше работали?
     -- А кто он такой?
     -- Замначальника  Восточного сектора. Здесь  он сидит, в Певеке. И  все
РДО вы получали за его подписью.
     -- Нет, -- длительно пораздумав, говорит Сиволапый. -- Не встречались.
     -- А  я  работал.  "Аргус"  вместе спасали  в  Индийском.  Слышали  про
"Аргус"?
     -- Слышал,  --  говорит  Сиволапый. И в  его черепе  начинается перебор
вариантов: десять в девяносто девятой степени вариантов.
     --  Так  вот, я с вами  сейчас  никуда вовсе и не пойду. Я по  Полунину
соскучился. Навещу  его. Прошлое  помянем, по рюмке  протянем.  Здесь-то  уж
нарушения морского джентльменства не будет, а?
     С  Полуниным лично я не  знаком.  Скорее всего, он  вообще не знает про
факт  моего  существования   на  этом  свете  и  про  то,  что  наши  дороги
пересекались на  Каргадосе.  Но если  дело  пойдет  на  ребро,  на  рубикон,
напропалую, я Полунина  найду и справедливость найду с его помощью -- в этом
я  не сомневаюсь,  ибо  общее  прошлое, как я  уже  замечал,  людей сближает
здорово.  И  слово "Аргус" будет  для  Полунина,  как  "Полосатый  рейс" для
Кучиева и как "Сим-сим, открой дверь!" для Али-бабы.
     -- Пожалуй, моя карта бита! -- говорит Сиволапый и вдруг смеется.
     Господи, как меняется человек, когда он смеется! И  смеется без всякого
раздражения.  Умеет Сиволалый проигрывать -- редкое  качество. Не  нашел  он
хода даже среди десяти в девяносто девятой степени вариантов.
     --  Почему  это вы  развеселились?  --  спрашиваю я, все еше подозревая
подвох и замаскированное плюходейство.
     -- А  потому, что  пока Фомич  подходил к  якорной стоянке,  то здешний
диспетчер -- я его давно знаю, спокойный человек,  даже флегма,  -- так вот,
говорю, на  тридцатой  минуте  вашего подхода  он  трахнул графин с питьевой
водой об стенку,  а  когда вы наконец  шлепнули якорь, то  он, диспетчер,  с
радости  как  бы   ополоумел,  потому  что   разбежался  от   самых   дверей
диспетчерской и воткнулся головой в несгораемый сейф.
     -- А зачем у них там несгораемый сейф? -- спрашиваю я, из последних сил
защищая честь своего капитана равнодушием тона.
     -- Спирт в нем прячут. Чтобы не испарялся.
     -- Ну и что вы всем этим хотите сказать?
     -- Что "что"?
     -- Цел?
     -- Кто цел? Графин?
     -- Нет. Сейф.
     -- Сейф-то цел, но от сотрясения бутыль со спиртом -- вдребезги!
     -- Бедняга диспетчер, -- говорю я с искренним соболезнованием.  -- Даст
ему сменщик прикурить!
     -- Да на нашей работе не потешился б, дак повесился б.
     -- Зачем же  вешаться?  Это  старомодно, -- возражаю  я.  --  Видите на
примере  вашего дружка,  что  новые  методы появились, более соответствующие
духу века: башкой в несгораемый сейф с хорошего разгона.
     --  Ну, на  такое дело  еще далеко не у  всех ума хватит,  --  замечает
капитан "Волхова". Подумав, добавляет: --  Да и пространства на пароходе для
хорошего разгона мало.
     -- Этого я не учел, -- говорю я, уже кусая губы.
     -- Слушайте, -- сквозь открытый и  легкий смех спрашивает Сиволапый, --
а как там этот пошлый Стенька Разин? Он меня чуть в гроб не загнал!
     Предложена мировая. Конечно, принимаю ее с радостью.
     --  Слушайте, -- говорю,  -- объясните, бога ради, как  такие на  флоте
держатся?
     --  Наивный вы  человек, хотя  и  писатель. Объясняю популярно, что еще
никогда и никого с  флота за трусливую тупость не выгнали и не выгонят. Если
такого типа заносит в  номенклатуру морской орбиты, то  он  так  всю жизнь и
кружит по ней, даже  и  при полном отсутствии в позвоночнике какого бы то ни
было органического  вещества. Этим я  хочу только то сказать, что кто-кто, а
Тимофеич   себе   на  флоте  местечко  найдет,   даже   и   в  самый  разгар
научно-технического шквала, потому что флот -- это вам не синхрофазотрон...
     У  дружка Сиволапого, то  есть в  кабинете одного из начальников  порта
Певек,  происходит  сцена,  напомнившая мне  сцену  дуэли из  "Героя  нашего
времени".  В  роли  драгунского  капитана,  секунданта Грушницкого, выступал
корешок Сиволапого. В роли Печорина -- я. А Грушницким был Сиволапый.
     Драгунский капитан никак  не мог  понять, почему Грушницкий  засовывает
пулю  в пистолет Печорина,  если  они все  так хорошо обговорили  и  пулю из
вражеского пистолета вытащили. Дружок-корешок Сиволапого тоже выпучил глаза,
когда капитан  "Волхова"  с ходу  заявил, что имеет право только  на  третью
очередь, ибо прибыл к ледовой кромке за "Державино" и "Комилесом".
     -- Но  вы  же  первые стали  на  якорь  в  порту! --  сказал драгунский
капитан.
     -- Ладно, брось ты! -- сказал Грушницкий и махнул рукой.
     По  Лермонтову,  драгунский  капитан  тут  плюнул,  сказал,  что,  мол,
подыхай, как дурак, и отошел в сторонку.
     Так  же  поступил  и  корешок  Сиволапого.  Только  сплюнул  он  не  на
кавказскую травку, а в мусорную корзину под служебным столом.
     Я возвращаюсь на "Державино", торжествуя победу.
     Возле трапа встречает Фомич. Рядом с ним наслаждаются солнечной погодой
вахтенный Рублев и Анна Саввишна.
     Передаю Фомичу привет от Сиволапого и сообщаю, что, согласно грузинской
мудрости, воды приходят и уходят, а песок остается.
     Фомич задумывается. Анна Саввишна говорит:
     -- Пясок  остается? Оно и так быват.  Все  на свете быват. Быват,  и  у
девушки муж гулят.
     Рублев спрашивает у нее:
     -- А знаишь ли, батоно, как па-грузински кракадыл?
     Он спрашивает, как вы видите, по-грузински.
     Анна Саввишна отмахивается. Фомич заинтересовывается:
     -- Как?
     -- Нианги, -- объясняет Рублев.
     Фомич вздыхает и приказывает:
     -- Раз ты, Викторыч, победил, сам и командуй. По местам стоять, с якоря
сниматься!
     И мы первыми из каравана идем к причалу.
     Швартуемся  с лоцманом  и  при помощи буксира "Капитан  Берингов". Вот,
оказывается,  еще  какой почти однофамилец Беринга здесь плавал когда-то.  И
хорошо плавал, если его именем назвали судно.
     Приехали окончательно: "Подать носовой продольный! Подать шпринг! Крепи
кормовой продольный!.."
     На портовом кране аршинными буквами, мелом: "ОСТОРОЖНО  -- ЗДЕСЬ  ЖИВУТ
ПТИЦЫ!"
     Птичье гнездышко под крановой кабиной.
     Восемнадцатое августа  восемнадцать  часов  сорок  пять минут  местного
времени.
     На причале элегантный военный в накидке  по последней моде и в шикарных
черных   четырехугольных  очках.   Форма   какая-то   странная,   прямо-таки
иностранный  военный   в  мягком  хаки!  Оказывается:  главный  пожарник  --
встречает  пожарные  машины;  так  в  них  и  впился  глазами,  так  весь  и
подпрыгивает  на   причале  от  гордости  и  удовольствия,  так  мысленно  и
облизывает наш  палубный груз.  Еще не успеваем завести последние концы, как
пожарник уже следит за стропами и кранами, и кроваво-красные пожарные машины
с запасными черными колесами и лестницами на спинах осторожно  поднимаются в
воздух и опускаются на причал. Ну что ж! Теперь Певек может спать спокойно!
     Собираюсь на почту.  Приходит Галина Петровна, просит опустить  письма,
только не просто опустить в ящик, но  обязательно заказными и с уведомлением
о вручении.
     -- Может, ценной бандеролью отправить?
     Она  вздыхает, на миг  прикрывает  глаза и непроизвольно  дотрагивается
рукой до левой груди. Пошаливает у нее сердечко.
     --  Виктор Викторович,  я должна вам сказать...  извините, но... может,
как-то подействуете... Я  как-то  встревожена за Фому Фомича... что-то такое
не то с  ним происходит... Уж я-то его  знаю! Он... он... вот это письмо его
родному брату... и он его под копирку писал, простое письмо, обыкновенное, я
читала, а он -- под копирку...
     --  Ну и что? Вы меня простите, но откровенность за откровенность. Ведь
весь рейс Фома Фомич  с Арнольдом Тимофеевичем берут расписки за что угодно,
друг у друга  берут и по любому  поводу, хотя и  знакомы давно, и... Я такое
первый раз наблюдаю. Но... видите: все на море бывает...
     -- Нет-нет! Вы меня не понимаете. С ним что-то не то... Ладно, извините
меня, бога ради, -- и глаза ее набухли слезами.
     -- Галина  Петровна, просто вы мужа знаете по дому, а наш брат  мужчины
дома и на службе часто разные вовсе люди.
     --  Наверное, вы правы, спасибо.  Вы меня  успокоили, -- сказала она  и
ушла.
     На почте, оказывается, обеденный перерыв.  Жду его конца и раздумываю о
"законе бутерброда". Ведь обязательно, если соглашаешься оказать кому-нибудь
услугу, маленькую даже совсем -- отправить письмо заказным, -- то  получаешь
себе на шею массу лишних хлопот.
     Давно опустил бы свою корреспонденцию в почтовый ящик и дело в шляпе, а
тут...
     А над территорией порта Певек гремит Высоцкий -- шпарят его пластинку с
гидрографического суденышка. Высоцкий  музыкально  и оглушительно озорничает
во весь свой надрывный голос:
      Мы топливо отнимем у чертей!
     Свои котлы топить им будет нечем!..
     И шуточку: "Даешь стране угля!" --
     Мы чувствуем на собственных ладонях!..
     
     А  ветерок  дует  с моря,  а море синее, а чайки белые, а вокруг всякий
портовый хлам,  а  Высоцкий  ушкуйничает  с  гидрографа "Створ" во  всю свою
хриплую глотку:
      Я не верю судьбе, я не верю судьбе!
     А себе -- еще меньше!..
     
     А на синей воде бухты лежат кораблики, беременные генеральными грузами,
а за бухтой  дальний  берег  виден -- замороженный тюлень  в нежной дымке...
Хорошо все-таки жить на этом свете, господа, если  вы уже в порту назначения
и скоро  тронетесь в обратный  путь, ибо --  и это главное -- ваше судно уже
разгружается!