Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


Улыбка Колымы



-Улыбка Колымы
УЛЫБКА КОЛЫМЫ
Человека более всего поддерживает надежда, предположение, мечта.
     Ф. Ф. Матюшкин. Замечания к проекту нового морского устава
     
     Время  на  девять часов  впереди  Москвы  --  певекское  уже.  Легли на
колымский отрезок  пути. Все продолжаем ехать на усах  у "Владивостока". Лед
десять-девять баллов,  часто сторошенные  участки,  с гребнем будет  до пяти
метров.
     На  огромной  махине  ледокола   вертолетик,   привязанный  к  кормовой
взлетно-посадочной площадке, кажется таким слабым, нежным и женственным, что
хочется подарить ему букетик багульничка.
     Из-под винтов  ледокола то  и дело вспениваются  рыже-мутные  струи  --
Восточно-Сибирское море,  в  которое мы наконец прорвались, самое  мелкое из
арктических морей, и могучие винты  "Владивостока"  вздымают  с грунта  ил и
песок.
     Очень забавно, как чем-нибудь провинившиеся  ледоколы начинают говорить
по радиотелефону голосом с поджатым хвостом.
     Вот  только что ледокол разговаривал с вами волестальным тоном,  сурово
вас подстегивал и подкусывал. И вы ему послушно и почтительно внимали.
     Появляется  в небесах самолет полярной авиации.  И вы из  подхалимажа к
суровому ледоколу предупреждаете его деликатненько:
     "Самолетик, мол, заметили? С правого от вас бортика! Летает там..."
     "Сами не  слепые!" -- лаконично  и презрительно обрывает ваш подхалимаж
суровый бас ледокола.
     Но тут с  серых  небес,  с  аленького самолетика раздается, в хрипах  и
шорохах, другой суровый голос -- капитана-наставника:
     "Ледокол, какой курс держите?"
     "Сто девяносто семь!" -- докладывает ледокол уже почему-то тенором.
     "А кой черт вас несет не по рекомендованному курсу?!" -- гремит с небес
саваофовский глас.
     "Тут... так...  у  нас... немного  отклонились...  следуем к  теплоходу
"Капитан  Кондратьев"..." --  все более  тончает  голос  могучего  ледокола,
превращаясь уже прямо-таки в дискант новорожденного.
     "А на кой ляд вы к нему следуете?" -- гремит с  небес и падает всем нам
на головы  вместе  с воем самолета, который проходит в  двадцати  метрах над
мачтами.
     "Тут, э-э, свежие овощи  должны  принять  с "Капитана  Кондратьева", по
договоренности!"   --  лебезит  и   виляет  хвостом  ледокол,  которому   на
"Кондратьеве" приволокли из дома -- Владивостока  -- пару ящиков огурцов или
помидоров. Саваофовский небесный глас понимающе хмыкает и отпускает ледоколу
грехи...
     И тогда сразу голос ледокола делается стальным, суровым и недоступным в
своем величии:
     "Державино"! Почему ход сбавили?!"
     И опять он, лицедей, начинает закручивать наши хилые гайки...
     Злят физкультурники -- бегуны вокруг вертолета на корме ледокола. Злят,
конечно, тогда,  когда тебе до предела  тяжело и неуютно крутиться  во льду,
весь ты напряжен и обезвожен от напряжения, а тут  перед тобой два или целых
три здоровенных физкультурника занимаются укреплением здоровья.
     После вахты слушал передачу для дальневосточных рыбаков.
     Им сообщали, что  в Рязани  "всем на удивление выскочили опята,  обычно
появляющиеся в местных лесах в конце лета"...
     На  дневной  вахте  опять  поломка в  машине  --  лопнула  прокладка  в
трубопроводе охлаждения второго цилиндра.
     Механики  не  сообщают истинного  времени, потребного  им на ремонт.  В
результате лишняя нервотрепка с ледоколом.
     Механики просили сперва тридцать минут, потом еще тридцать, потом час и
т.  д.  И  все  это  я  вынужден  был  передавать  на  "Владивосток".  А  мы
подрабатывали "малым", ибо  винт крутится от встречного потока, черт  бы его
побрал!
     Арнольд Тимофеевич:
     -- Вот  в тридцать девятом  году мы  на  паровой  машине плавали. Разве
могла  она при буксировке взять да и сама собой  загореться? А тишь какая на
пароходе, плавность...
     На траверзе  дельты Индигирки отдали буксир и долго  стояли в ожидании,
когда  "Владивосток"  закончит  операции  с  "Капитаном  Кондратьевым".  Тем
временем вертолет завел мотор и куда-то таинственно улетел.
     Но  Фомич-то  сразу  усек --  куда!  На Средней  протоке Индигирки есть
радиомаяк, а в дельте, среди озер,  ручейков и рукавов, что водится?  Рыбка!
Она, желанная! И повез ледокольный вертолет  в арктическую тундру служителям
маяка ящик с пивом, а привезет, ясное дело, значить, несколько кулей рыбки.
     Два часа летал.
     И Фомич все точно прикинул -- сорок пять  миль до маяка. Прибарахлились
ледобои. И теперь пьют и рыбкой закусывают. И бесплатность этой рыбки мучает
Фомича и томит. Вся вообще рыба  в  мировом океане  волнует его. Ведь вот за
бортом --  бери  голыми руками -- бесплатная рыба! Все бесплатное  всю жизнь
томит  Фомича. И  особенно  мучает  его рыба.  Еще  он думает, что  если  бы
изобрести средство  от бритья,  то  есть  распространения растительности  на
мужском лице, то мужскому организму на этом можно было бы экономить полезные
вещества, а так он каждый день псу под хвост сбривает и  углеводы, и жиры, и
роговое вещество...
     Самый тяжелый за весь  рейд лед --  на подходах к  Колыме: спускались к
югу вдоль восточной оконечности острова Четырехстолбовой.
     Уже ночь, уже солнце заходит, и мрак довольно густой.
     Слепят прожектора, установленные  на кормах на случай тумана. Их  часто
забывают выключить и в ясную погоду.
     Холодно, а двери рубки открыты настежь. На одном борту Саныч, на другом
я. Каждую минуту орем рулевому:
     -- Вправо больше не ходить! -- это я.
     Саныч:
     -- Право! Право! Викторыч, слева кирпич торчит!
     Я:
     --  Чуть право, Андрей! Чуть-чуть! Саныч,  у  меня  тут  такой  кирпич,
что...
     Саныч рулевому:
     -- Полборта лево!
     Я одновременно:.
     -- Полборта право!
     И так шесть часов подряд.
     С несчастного Андрея Рублева -- пот в три ручья. Он в ковбойке, хотя по
рубке из открытых дверей сквозит зверски.
     Я как-то спросил Андрея, о чем он думает в такие вахты.
     -- А я торговок вспоминаю. Которые на морозе семечки продают. На рынке.
Очень удивительные  бабы. Весь  день без движения стоят и семечки продают. А
румяные! А веселые!.. И сами свои семечки и трескают!
     Значит, Андрей, несмотря на огромное  напряжение и  великолепную работу
на руле (иногда без приказа  своим чутьем спасает судно от опасного  удара),
еще размышляет о бабах с семечками на архангельском базаре!
     Подобный же вопрос задал кому-то из механиков или мотористов. Ведь мы с
Санычем не только рулевого загоняем в пот, но и машину. Бывает, одновременно
хватаемся за  телеграф:  он на своем крыле  дает  "стоп"  или  "назад",  а я
"полный  вперед".   Дело   идет  на  секунды,  и  случаются  моменты,  когда
перекричать друг другу смысл своего решения нет времени.
     Впереди  вынырнула в  канале  льдина.  Я  решаю  прибавить  ход,  чтобы
увеличить  поворотную силу руля  и  отвернуть,  а Саныч  дает "стоп",  чтобы
отработать "задним ", ибо считает, что отвернуть  не успеем. И при этом надо
еще предупредить  позади идущее судно об изменении своего хода, ибо и оно не
велосипед...
     Какие уж здесь нежности и ласковости с дизелем, когда дело идет о "быть
или не быть"? И в машине, как и на мостике, ад кромешный.
     Так  вот, кто-то из  механиков ответил на мой вопрос, что в напряженные
вахты  мечтает,  как бросит  плавать  и  устроится шофером  на междугородные
поездки.  И  всегда вокруг  автомобиля будет  земля,  деревья, трава,  поля,
леса... Оказывается, тоже успевают мечтать!
     Ну, а о  чем думает капитан? По своему  опыту судя,  ни  о чем.  Даже о
холоде и ледовых сталактитах под носом не думаешь. И вообще, тебя как бы нет
на свете в обычном смысле. Ты весь в окружающей обстановке, и за собой самим
тоже   наблюдаешь   со  стороны,   как   за  включенным  в  эту   обстановку
обстоятельством.
     Кроме      сигналов,      которые      дает      глаз      в      мозг:
"Право-лево-стоп-назад-вперед",  откуда-то  поступают еще  такие: "Устал! --
Пятый  час на посту! -- Не  забывай, что устал!  --  Осторожность! --  Проси
ледокол  сбавить ход!  Черт  с ней, с  этой  "Перовской", пусть налезает  на
хвост!"
     И  все  эти самокоманды проходят  "на автомате", без членораздельности,
которую  сейчас  вынужден  наносить  на  бумагу  в  виде  отдельных  слов  и
предложений.
     И вот выходим в полынью. Сразу чувствуешь и холод, и себя уже не извне,
а  из  собственного  нутра.  И  прислушиваешься  к  разному  интересному,  и
вспоминаешь что-нибудь...
     Почему-то положили в дрейф, хотя лед на востоке вроде бы разреженный.
     Арнольд Тимофеевич (в адрес ледоколов и вообще мирового прогресса):
     -- Вот на железных дорогах в  тридцать девятом за простой вагонов сразу
и без всяких судов -- за решетку, а эти пошлые атомы что делают?
     Рублев (копируя интонации старпома и очень серьезно):
     --  Арнольд  Тимофеевич, а это  факт, что финны  в  тридцать девятом по
такому же  пошлому льду,  как  мы  сейчас  прошли, на  лыжах  подбирались  к
Архангельску и вырезали ятаганами наши караулы?
     Старпом, который, как я говорил, вовсе не чувствует не только юмора, но
часто и злобной иронии в свой адрес, не сечет:
     --   Смешно   слышать   от   старшего   рулевого!  Финляндско-советский
вооруженный конфликт не захватил Архангельск. Я вам приводил подобные факты,
но  вовсе  не   такие,  на  материале   Кронштадта.   И  нечего  вам   здесь
околачиваться. Следуйте перебирать картофель!
     Картошка,  гниющая  в хранилище,  --  вторая после взятия радиопеленгов
кровная забота старпома. Сегодня прибавилась третья: график стояночных  вахт
в  Певеке.   Он   корпит  над  списком  очередности   вахтенных  у  трапа  с
тщательностью и въедливостью Пиковой дамы, раскладывающей пасьянс в ожидании
прибытия Германна, ибо панически боится Певека и длительной стоянки вплотную
к  берегу,  то  есть  контакта   наших  молодцов  с  местным   населением  и
винно-водочными изделиями.
     Фома  Фомич  мучительную  работу  старпома  по  раскладыванию  пасьянса
стояночных  вахт  официально одобряет, но,  в силу  большого опыта,  отлично
понимает, что все эти графики при столкновении с  чукотской жизнью полетят к
якутской прабабушке и  превратятся  в кроссворд,  который не  распутают даже
французские энциклопедисты класса Дидро.
     Картофельным же вопросом старпом Фому Фомича все-таки умудрился довести
до  реакции  на  быстрых нейтронах.  Ведь два  часа  ходовую  вахту  Арнольд
Тимофеевич стоит  со мной и два с  Фомичом.  И вот,  когда в тяжеленном льду
Фомич швейным челноком пронзает рулевую будку взад-вперед, с крыла на крыло,
а  ему под руку,  и под ноги, и под все другие  места старпом пихает  вопрос
переборки  картофеля,  приговаривая еще: "Разве  это  лед?..  Не лед  это, а
перина... Вот в тридцать девятом мы шли,  так  это был лед!.." -- то  старый
его  друг-покровитель, регулярно пропихивающий  фотографию Степана Разина на
Доску почета, выдает  такую реакцию,  что  даже белые медведи вздрагивают за
дальними ропаками.
     В 23.00 сняли с дрейфа.
     И сразу "Ермак" казацки зарычал на "Гастелло":
     -- "Гастелло"! Почему копаетесь?! Мало было времени на перекур?
     -- Правильно он его прихватывает, -- одобрил Арнольд Тимофеевич. -- Вот
раньше  на  паруснике  без железной  дисциплины и  с  якоря невозможно  было
сняться... В корне  всякое  непослушание  пресекали...  Под  килем  протянут
разок, а  второй и сам  не  захочешь... Власть  у командира  была -- так это
власть, не  то что теперь... Захочет командир, если он в  одиночном плавании
да от базы далеко, и вздернет любого голубчика на рее...
     Только наш старпом растекся мыслью по древу, разбежался  серым волком и
разлетелся сизым орлом под облаками, как "Ермак":
     -- "Державино"! Почему правее кильватера укатились?!
     Я (Арнольду Тимофеевичу):
     -- Чего это вас, действительно, вправо тянет?
     Рублев:
     -- Придется кого-нибудь из самых толстых на левую рею повесить...
     Я (в радиотелефон):
     -- "Ермак"! "Державино"! Вас понял! Извините! Ложусь в кильватер!
     "Ермак":
     -- "Перовская"! Вы еще ближе не можете подойти? Нам давно в корму никто
не впиливал -- соскучились!
     ...Движение  льда возле ледокола сложное, и не очень понятно, чем такое
объясняется.  Форштевень  ледокола  раскалывает лед, скулы его  отталкивают.
Максимального  удаления  отпихнутые  льдины  достигают на миделе, то есть на
середине корпуса ледокола; затем они  быстро стягиваются к его  корме. Таким
образом, льдины возле ледокола совершают вращательное движение.
     Следить  за  ледовым вращением  тянет,  хотя  утомительно  для  глаз  и
действует  еще как-то гипнотически.  И нужно усилием воли отводить  взгляд в
стороны, чтобы не проворонить очередной зигзаг канала.
     Под конец моей вахты треснулись несколько раз сильнее среднего. До чего
неприятное ощущение, когда твое судно содрогается от удара, полученного ниже
пояса. Истинно говорю вам -- лучше самому получить  удар в живот. Вот тут-то
без  всяких  натяжек и  литературщины  ощущаешь свое  судно живым, способным
чувствовать боль существом.
     При замере льял -- междудонного пространства -- у нас воды пока нет.
     Когда  стало  рассветать, на небесах все  тона  и  оттенки серебра,  от
черного, старинного до новенького.
     Берега Колымы. Их увидеть надо. Жуткое величие жестокости.
     Природа,  из  которой  выморожено  добро.  Скулы  спящего  тяжелым сном
сатаны.   Дьявольские   морщины   присыпаны   снегом.    Неподвижность   уже
внегалактической вечности.
     Это мыс Баранов.
     Зады России. Их за всю историю видели считанные иностранцы -- несколько
полярных мореплавателей и ученых. Для  большинства это оказывалось последним
видением,  ибо они гибли от тягот  пути. И еще  не скоро увидит русские тылы
массовый немецкий, французский, китайский или итальянский зритель. А пока не
увидит, толком в России ничего не поймет.
     Вот писали художники Север, жуть заледенелых горных вершин, ледников --
Кент,  Пинегин, Борисов... Хорошо писали, прекрасно или похуже, но  нет в их
полотнах  застывшей  сатанинской   мощи,  иррациональной  связи  этих  краев
материка  с вечностью и вселенной. И тут  приходит  на ум художник,  который
никогда в Арктику не ездил и на горы не забирался, -- Врубель.
     Ну, а кто здесь себя чувствует  как рыба в воде, так это "Ермак". Успел
использовать  лежание  в  дрейфе  и  для  прозаических   дел:  выклянчил   у
"Владивостока"  двести  килограммов  свежей  капусты.  В  обмен  на  капусту
"Ермаку"  пришлось взять до  Певека  пассажира --  беременную  дневальную  с
"Владивостока". Из Певека грядущая мама полетит домой самолетом.
     Скоро  разгрузка.  Я,  согласно  положению,  и  в  этой  отвратительной
операции должен принимать посильное участие.
     Взял  последние  инструкции,  информбюллетени  и  т.  д.  и  т.  п.  по
перевозкам на арктические порты. И кучу циркуляров.
     Да, жуткий порт ожидает нас!
     "Из практики перевозки арктических грузов  в 1973--1974 гг.  видно, что
судовая  администрация   ряда   судов   при   приеме   и   сдаче  груза   не
руководствовалась приказами ММФ  11 272  и 236, в  результате чего в  портах
выгрузки обнаружены  большие недостачи  грузов, ответственность  за  которые
возложена на перевозчика.
     Например:
     1.  Т/х  "Мга" -- рейс из Ленинграда на Певек с 28/VIII по 10/Х-73 г. В
порту   Ленинград   по  отгрузочным   документам   на   судно  погружены   2
бетономешалки.  Одна на палубу,  другая в трюм.  При выгрузке в порту  Певек
установлена  недостача  2-х бетономешалок.  За недостачу  груза  пароходству
заявлена претензия в сумме руб. 2213-40.
     При рассмотрении дела  в Арбитраже  пароходство не  могло защитить свои
интересы за недостачу одной бетономешалки,  так как  последняя по документам
была погружена  на  палубу.  Счет  палубного груза ни  при  погрузке, ни при
выгрузке судовыми тальманами не производился.
     За   недостачу  второй   бетономешалки   ответственность  возложена  на
Ленинградский порт, т. к., согласно документам, бетономешалка была погружена
по счету  тальманов  порта  и  до  порта  Певек  следовала в опломбированных
трюмах..."
     Во  как!  Были бетономешалки -- и нет  их, царствие,  так  сказать,  им
небесное и вечный покой...
     В довольно мрачном настроении поднялся я на мостик.
     А погода была ясная, солнечная, легчайший ветерок, отличная видимость и
всего несколько часиков до порта назначения.  Мы миновали уже остров Роутан.
И кромку льдов миновали.
     На  фоне всей этой природной безмятежности возник диспут о начале работ
по снятию креплений с палубного груза.
     Фомич на мое предложение начинать сказал, что рано: а вдруг мы на самых
подходах к  Певеку  дырку получим?  Не положено  по правилам в открытом море
палубные крепления отдавать... крен образуется от дырки и...
     Андрияныч (который, ясное дело, усек, что мастер ревнует):
     -- Фома Фомич, вы супругу любите?
     -- А она здесь при чем?
     -- А при  том, что если мы  получим дырку не  во льду, а  здесь вот, на
открытой  воде,  и получим  такой крен, при  котором груз с  палубы  за борт
пойдет, то, говорю тебе по секрету, тактично  тебе говорю, единственное, что
нас спасет, так это как раз то, что груз улетит за борт; а если  груз у тебя
насмерть  привязан  к  пароходу,  то нам каюк. О нас-то,  конечно, можешь не
думать,  но о  супруге  подумай: это  ей такой  гутен-морген  будет,  такой,
значить, сюрприз и нюанс, что...
     И Фомич задумался и посмотрел на меня.  Я пожал плечами, показывая, что
не имею ничего возразить старшему механику.
     Минут десять  Фома  Фомич  шептал что-то и шевелил губами, а  я  взором
телепата  давил  на  ту  часть  его  черепа,  где  находятся   лобные   доли
человеческого мозга. Эти доли заведуют нашим сознанием и решительностью.
     На одиннадцатой  минуте Фомич вызвал старпома и повелел начинать рубить
проволоку креплений  палубных контейнеров. "Но  чтобы каждое зубило и ручник
привязали веревочкой, -- пороняют разгильдяи матросы за борт..."
     Вот  и  знать Фома Фомич  не знает, как и все мы, истории России, а тут
повторил приказ самого Петра Великого! Петр, вводя по образцу цивилизованных
государств салют  наций, предусмотрительно  написал  в инструкции,  чтобы  к
ядрам  крепостных орудий были  всегда  привязаны веревки: дабы  ядра из жерл
пушек  при  салютном залпе можно было быстро  и удобно вытащить. Петр и ядра
сохранить хотел, и того опасался, что наши разгильдяи предки по рассеянности
запузырят в приветствуемого салютом гостя боевое ядро.
     Остров Четырехстолбовой  остался по  корме, а  по носу на карте скромно
открылся мыс Матюшкина.  Среди сложных местных названий он  выглядит  так же
неприметно, как мыс Карлсона на северной оконечности Новой Земли.
     Приколымский  островок Четырехстолбовой, забытый богом,  описал в  1821
году  мичман  Матюшкин, совершив  пеший  переход  с  материка  в компании  с
Врангелем. Всего за четыре года до этого он закончил вместе с Пушкиным лицей
и уже успел обернуться вокруг света.
      ...Завидую тебе, питомец моря смелый,
     Под сенью парусов и в бурях поседелый!..
     
     Единственный раз в  жизни Пушкин завидовал. Да, да, Пушкин завидовал! И
не Данте или Гомеру завидовал, а простому моряку.
     Какая притягательная сила в океанской волне!
      Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
     Чужих небес любовник беспокойный?
     Иль снова ты проходишь тропик знойный
     И вечный лед полуночных морей?
     Счастливый путь!.. С лицейского порога
     Ты на корабль перешагнул шутя,
     И с той поры в морях твоя дорога,
     О волн и бурь любимое дитя!
     
     Сколько  написано о  слиянии  человека  с конем,  парусом и  машиной  и
ощущении  счастья  от этого; о  счастье полета  или штормового  плавания под
парусами.  А суть, кажется мне,  как раз в  том,  что  нельзя разрешать себе
полное слияние ни с парусом, ни с машиной, -- нельзя!  Дилетант  думает, что
через такое слияние он сам станет ветром, морем, вселенной, временем. Это-то
и отличает профессионала  от  любителя.  Профессионал знает, что  не  должно
допускать себя до подобных слияний, что работа полным-полна самоограничений,
самообладания,   самоконтроля   и   в  силу   этого   полным-полна  скуки  и
рационализма.
      Ты сохранил в блуждающей судьбе
     Прекрасных лет первоначальны нравы:
     Лицейский шум, лицейские забавы
     Средь бурных волн мечталися тебе;
     Ты простирал из-за моря нам руку,
     Ты нас одних в младой душе носил
     И повторял: на долгую разлуку
     Нас тайный рок, быть может, осудил!
     
     Перед отплытием волонтера  Феди Матюшкина в  первую кругосветку  Пушкин
напутствовал  друга  по  части  ведения путевых заметок. Он предостерегал от
излишнего  разбора впечатлений  и  советовал  лишь  не забывать  подробности
жизни,  всех  обстоятельств  встречи  с  разными  племенами  и  характерными
особенностями  природы.  Пушкин  хотел  фактов.  Документализма,  как   ныне
говорят, а не охов и ахов Бестужева-Марлинского.
     В  20--30-е годы  прошлого  века  очерки  и  заметки  моряков-писателей
публиковались щедро и пользовались  огромным успехом у читающей публики, ибо
базировались на  романтизме  --  навевали  золотые  сны, уводили из  кошмара
родины в  далекие и  суперпрекрасные миры.  Но  этот  "увод"  совершался  не
беллетристами-литераторами,   а   обыкновенными   моряками.   Документальная
подкладка сообщала их очеркам искренность, а грубоватость языка и неровность
слога, например Головнина, вызывали у Бестужева даже недоуменное восхищение.
     Волонтер Матюшкин записки в рейсе тоже вел, их нашли, но полностью и до
сих пор не опубликовали. Первый  раз частично использовали в  1956 году. Это
опять к тому, что  мы ленивы и нелюбопытны. А, возможно, это связано с  тем,
что  будущий адмирал Матюшкин не одобрял  офицеров-декабристов. Это, правда,
не помешало адмиралу отправить в Сибирь Пущину пианино.
     Адмирал  похоронен  на  Смоленском кладбище.  Потому я  знаю  о  нем  с
детства. Близко  покоится  бабушка  моя,  Мария Павловна.  И  мама, когда мы
навещали бабу Маню  и проходили мимо могилы Матюшкина,  рассказывала, как он
не разрешал бить  матросов и считал,  что молиться,  ходить,  спать, сидеть,
петь,  плясать  по  дудке -- убивает человека  сначала  духовно,  а  потом и
физически.  И что  по  его  настоянию  соорудили  в  Москве  первый памятник
Пушкину...
     При всем при том старик был крутоват.  Незадолго до того как упокоиться
на  Смоленском кладбище, он написал  замечания  к новому  морскому уставу. В
устав   проектировалась   статья,  разрешающая   "во  избежание   напрасного
кровопролития"  сдачу корабля противнику  при пиковом положении. Матюшкин на
полях проекта заметил:  "Ежели  не  остается  ни зерна  пороха и  ни  одного
снаряда, то остается еще свалка или абордаж..."
     И позорную статью не занесли в устав.
     Баба Маня тоже  была женщина  строгая и крутого,  этакого адмиральского
нрава. Ее в семействе не только  слушались беспрекословно, но и  побаивались
трепетно.
     Незадолго до того как упокоиться на Смоленском кладбище, она рассказала
нам с братом притчу.
     ...Однажды люди шли тяжким путем по горам. Не было видно солнца  днем и
звезд ночью, тучи льнули к вершинам.  Нашелся среди  путников один,  который
назвался Проводником и вел их.
     Путники истощились  и часто падали, они давно уже съели последний хлеб.
И  Проводник, чтобы ободрить, сказал: "Вон, видите гору? За ней конец пути".
И упавшие ободрились и поднялись. У той горы Проводник сказал им: "Я ошибся.
Конец  пути за следующей горой". И  они пошли к следующей горе. И  Проводник
сказал на  вершине ее:  "Я солгал вам, чтобы упавшие  ободрились. Конец пути
только за следующей горой".
     И путники долго прощали ему ложь,  потому что она помогала  им идти. Но
наконец тяжесть разочарования стала невыносимой. И даже самые сильные пришли
в  отчаяние и легли на землю.  Тогда Проводник сказал: "Вы  не  верите,  что
конец пути близок, потому что я много раз обманул вас. Но теперь я не лгу и,
чтобы вы поверили мне, готов лишить себя жизни". И он пошел к краю пропасти,
чтобы броситься в нее.
     Но никто и теперь не нашел в себе сил подняться.
     "Люди, -- тогда сказал Проводник. -- Простите меня. Я опять солгал вам.
Конец  пути еще очень  далек.  За самой дальней вершиной  еще нет и половины
пути".
     И тогда поднялся с земли один из спутников и сказал: "Веди. Я пойду". И
еще один встал  и сказал: "Я пойду тоже". И  все сильные духом встали, решив
лучше умереть в пути. А слабые духом остались  и тем облегчили  путь сильным
духом, потому что не надрывали их душ словами сомнений и отчаянья.
     А Проводник,  бредя впереди, все  не мог понять, отчего ложь  о близком
уже  конце пути,  ложь,  которую  воистину он  готов был  подтвердить  своей
смертью,  не заставила людей ободриться. А  правда  о бесконечно еще далеком
конце пути подняла людей с обочины дороги.
     И они идут за ним, и он не слышит слез и стенаний, как слышал раньше. И
даже  песню запели, найдя для нее силы и твердость  духа. И  Проводник пел с
ними: "Дорогу осилит идущий, хотя нет конца у дорог..."
     ...Осень, дождь, опавшие листья, грусть о самом себе, которая возникает
возле  могил. Слухи,  что  Смоленское  кладбище скоро  сровняют с землей.  И
величие горы Паркалай. Две вершины мыса Большой Баранов. И две речки впадают
с обеих сторон мыса в Ледовитый океан -- Крестовая и Антошкина.
     Кекуры  --  каменные столбы  --  застыли  в миллионнолетнем молчании на
вершинах и склонах. Кекуры стоят семьями. И бессмертны, как хорошая семья. И
стоят насмерть под натиском ветров,  времен, снегов, льдов,  туманов. И веет
от кекуров  древними поверьями, и клочья мамонтовой шерсти  должны висеть на
кекурах, ибо когда-то мамонты терлись о них, как наши свиньи о забор.
     Сибирь под нами.
     Сибирь, Сибирь, Сибирь -- даль за далью.