Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


О судовых пожарах и как Фома Фомич играет в шахматы



-О судовых пожарах и как Фома Фомич играет в шахматы
О СУДОВЫХ ПОЖАРАХ И КАК ФОМА ФОМИЧ ИГРАЕТ В ШАХМАТЫ
1
Мутный,  туманный  холод  над  проливом  Вилькицкого чем-то  напоминает
мертвую стылость блокадного Ленинграда.
     Чаще  всего  застреваем  там,  где  льдины  имеют  песочно-коричневатый
оттенок. Вздорны и упрямы такие льдины, как  бычки-трехлетки.  Рябые льды --
покорные, как часто бывают и рябые люди.
     Продолжаем следовать на усах за атомоходом, подрабатывая "малым". Поток
встречного льда, перемолотого и утопленного винтами и корпусом ледокола, при
таком  варианте движения проходит под нашим  днищем.  Ограничили  перекладку
руля  до пятнадцати, а иногда и до десяти  градусов, чтобы лавина встречного
льда не свернула баллер. Это  приказал  Фома Фомич. Я не забыл. И это уже не
перестраховка, а его ОПЫТ.
     На всех судах каравана жизнь идет по разным часовым  поясам. И потому в
обеденное  для нас  время  мы  видим,  как на "Ленине"  кто-то на юте делает
утреннюю зарядку. От раздетого до пояса морячка -- пар.
     15.00. Опять медведь. Но  сенсационный.  Сперва, пока он бежал кроликом
впереди, удирал  от атомохода,  ничего особенного  не наблюдалось.  А  когда
догадался свернуть и,  усталый,  встал  на  ропаке, пропуская мимо себя суда
каравана, то на  шее мишки обнаружено было что-то черное и кольцеобразное --
автомобильная покрышка!
     Так как Филатов на гастроли в пролив Вилькицкого еще не приезжал, можно
предположить, что покрышка или свалилась на  лед  с какого-нибудь  судна (их
часто  употребляют  вместо кранцев), или  вмерзла в лед какой-нибудь речки и
была  вынесена  в  море.  Мишки  же  (всех  национальностей:   и  гризли,  и
гималайские, и белые) обожают играть в игрушки. Вот этот и доигрался.
     Он стоял на ропаке, как  маршал на парадной трибуне. Или  как маркиз на
старинных  европейских  портретах,  только  жабо  у  него  было  не белое  и
кружевное, а черное и резиновое.
     Диссертация   для   ученых-биологов:   "Белый    медведь   и   проблемы
научно-технической революции".
     Мы на меридиане Сибирского отделения АН  СССР. Потому  и пришли научные
ассоциации.
     ..Молоденький, маленький тюлененок  ползет по льдине, тычется в  разные
стороны.  Родители  со страху перед  медведем и нами нырнули, бросили его на
льдине, а он и растерялся; брюшко совсем светлое, спинка уже темная...
     Рулевой  Рублев  докладывает,  что  ощущается  неприятный  "химический"
запах. Принюхиваемся в три вахтенных носа.
     Есть запах: какой-то эссенции.  Решаем,  что  в  рубку задувает  выхлоп
собственного дизеля, так как ветер в корму, а идем медленно.
     Начрации носит из рубки охапки  негодных радио-ламп и выкидывает их  за
борт, приговаривая: "А ведь все со знаком качества, так их в душу..."
     Запах  усиливается.  На  всякий   пожарный  проверяю  станцию  пожарной
сигнализации. Внешне она в полном порядке.
     Звонок из машины, срочно просят спуститься старшего механика. Его нет в
рубке.  Спрашиваю, почему не звонят  ему  в каюту.  В  каюте его нет. Больше
ничего не спрашиваю у вахтенного механика. Ставлю второго помощника на руль,
а Рублева  отправляю на  поиск деда по  судну.  Записываю  в черновой журнал
время обнаружения запаха.
     Через минуту из машины звонит дед и просит срочно спустить ему туда два
кислородно-изолирующих аппарата.
     В машине что-то горит,  и дело пахнет  жареным. Рублев еще не вернулся.
Сам становлюсь на руль. Саныча посылаю  за боцманом и прошу  приказать  тому
открывать  кладовую   кислородно-изолирующих  приборов,   а   Саныча  самого
спуститься  в машину  и  выяснить обстановку -- второй  помощник, по уставу,
командир аварийной партии.  Санычу  полезно  посмотреть  на ситуацию  своими
глазами. Знаю, механики не любят, когда судоводители суют нос  в их дела, но
плюю  на это. Иван Андриянович,  вообще-то,  должен был доложить  на  мостик
подробнее, что там у них и как.
     Но знаю, что иногда на доклады нет секунд.
     Понимаю  и  то,  что  играть  пожарную  тревогу, если  там какая-нибудь
тряпка-ветошь  загорелась, глупо; особенно глупо  при плавании  в караване и
наличии рядом ледокола  --  оттуда в случае  нужды немедленно  окажут мощную
помощь, а  задержать  караван -- ЧП. И неприятность для Ивана Андрияновича в
первую очередь.
     Возвращается Рублев,  докладывает, что  стармеха нигде нет. Разумеется,
нет: он давно в машинном отде-лении.
     Из дверей котельного,  открытых обычно,  -- дым, довольно  густой  уже.
Рублев  говорит,  что  в коридорах надстройки  тоже  есть  дым.  Дышит,  как
устаревшая собака.
     Пожалуй,  пора  тревожить  Фомича.  Конечно,  стармеху  это  тоже будет
неприятно, но я  обязан  это сделать. На судне всегда  был, есть и, дай бог,
будет один  капитан. На "Державино" это  Фома Фомич Фомичев, и потому  решаю
его будить.
     Звонок из машины --  просят застопорить ход. Это можно сделать так, что
ледокол  и не заметит.  Мы  держим "малый"  только для того,  чтобы винт не
испытывал желания самостоятельно  вращаться от напора встречной воды и льда,
а не в целях помощи ледоколу.
     Стопорю машину и звоню  Фомичу.  Трубку  берет  Галина Петровна.  Прошу
капитана на мостик.
     Звонок из машины.  Звонит  Саныч, докладывает, что горит  или  чадит --
черт их, механиков, разберет -- топливо в паровом коллекторе.
     Дым показывается уже из светлого люка машинного отделения.
     Прошу Саныча возвращаться  в рубку и  вызываю  "Ленин",  докладываю ему
обстановку, говорю и о том, что застопорили машины. "Ленин" спокойно дает на
это "добро" и сообщает, что тоже стопорит, пока мы не разберемся в ситуации.
Благодарю.  Как  приятно, когда  ледокол  спокоен  и в  его голосе ни  нотки
раздражения.
     Возвращается  Саныч,   долго  кашляет,  глаза  слезятся  --  прихватило
ядовитым дымом на верхних решетках.
     Тишина. Запах химии. И надрывный кашель второго помощника.
     Почему  не сработала  и не срабатывает пожарная  сигнализация, если дым
уже в надстройке?
     Прибегает Фомич --  полуодетый, но ведет себя спокойно.  Сам  объясняет
свое спокойствие:
     -- Дед, значить,  конечно, сплетник,  но дело знает. У нас,  значить, в
дачном  поселке  дача  отставного  лоцымана горела,  так Андрияныч  один  ее
потушил.  Он, значить,  с  "Моржовца",  когда  того  на  иголки  резали, все
огнетушители  к  себе перетаскал  на  дачу,  в  сарае они  у  него  штабелем
наложены...
     Является сам  дед, ничего толком не  докладывает  нам, но просит срочно
связать его с механиком "Мурманска" -- они старые знакомые.
     Связываемся.   Пока   стармех  "Мурманска"   подни-мается  в  рубку   к
радиотелефону, пытаемся вытащить  из нашего стармеха какую-нибудь информацию
-- черта с два! И на его ушастой физиономии тоже  ничего не прочитаешь, хотя
дым уже на трапе в рубку. Вот актер! И темнить умеет замечательно -- по этой
части у него опыт громадный: такую спецмеханическую лапшу нам вешает на уши,
что хоть затыкай их пробками от мерительных трубок.
     Ньютон с Фультоном и самим великим Дизелем тоже бы ничего не поняли.
     Только  при  разговоре  нашего   деда   с  дедом   "Мурманска"  кое-что
проясняется:  слишком долго работали "самым малым", топливо там  куда-то  не
туда  забрасывало  или  отбрасывало,  оно  попало  на  раскаленные  части  и
задымило; на ликвидацию неприятности надо полтора часа.
     Деды заканчивают консультацию.
     Ледокол  дает "добро" на полтора  часа стоянки,  опять очень спокойно и
доброжелательно  это делает и говорит, что может послать людей оказать любую
помощь. Иван Андриянович категорически отказывается и тепло благодарит.
     Под занавес дед с ледокола опять берет трубку  и рекомендует, если дело
будет  затягиваться, использовать углекислотное  тушение, обещает Андриянычу
сразу возместить разряженные баллоны углекислоты.
     Дед благодарит и проваливается к себе в низы, как Шаляпин в "Демоне".
     У  меня  все  время чешется  язык спросить о  причине  молчания станции
пожарной сигнализации, но сейчас это не ко времени.
     Пожар на  судне  -- одно из самых безобразных  и беспардонных бедствий.
Особенно когда нет рядом ледоколов, то есть в автономном океанском плавании.
Вода  в машинном отделении  --  игрушки по сравнению  с  огнем в любом месте
судна.  Возможности  и  средства борьбы с пожаром ограничены, а судно  имеет
сравнительно незначительную площадь, которая еще больше сокращается огнем.
     Кроме  того,  на  судах  имеются  помещения,  за  которыми  не  ведется
постоянное  наблюдение, вследствие чего  начавшийся  в  них  пожар не  сразу
бывает  обнаружен.  В случае  же  обнаружения пожара подступы к  нему  часто
бывают ограничены, а  помещения,  как  правило, заполнены дымом или горючими
газами.  Конструкции судов не  исключают открытого  распространения  огня из
одного помещения в другое.
     Во  время  пожара  раскаленные  металлические  части  корпуса,   палуб,
переборок и шахт из-за теплопроводности воспламеняют обшивку и теплоизоляцию
судна,  а также  различные горючие материалы  и грузы  в смежном  трюме  или
помещении.
     В  период  пожара  образуются  конвенционные  потоки, способные  быстро
разносить продукты горения, огонь быстро перебрасывается с одной части судна
на другую.
     Развитию пожара на судне могут  способствовать взрывы  баллонов сжатого
воздуха в машинном отделении, баллонов с аммиаком в холодильных установках,
танков с топливом и опасных грузов в трюмах.
     Пожар,  возникший  во  внутренних  помещениях,  в  большинстве  случаев
переходит на открытую палубу и надстройку через шахту  машинного  отделения,
световые  фонари и  люки, выгородки  выходов,  иллюминаторы, а  также  через
световые фонари надстройки, обеспечивающие усиление тяги и горения.
     Краска, которой покрыты деревянные и металлические  конструкции  судна,
является не только горючим материалом, но и распространителем огня. Во время
горения краска выделяет едкий дым, затрудняющий действия экипажа  в борьбе с
огнем.
     Судовая вентиляция  и система кондиционирования воздуха также  являются
путями, по которым распространяется пламя.
     Тушение  пожара часто осложняется состоянием моря, силой и направлением
ветра, временем суток и навигационными условиями.
     По  данным  иностранной  статистики,  пожары,  возникающие  в море  и в
портах, в среднем составляют до 5% от общего числа аварий морских судов.
     Вместе  с  тем судов  всех  флагов, погибших в  результате пожаров  или
взрывов,  насчитывается более 10%,  а  в отдельные годы  около 22% от общего
количества погибших судов.
     Фома   Фомич  проявляет  очередные  черты  драйвера   теперь  в  смысле
отчаянного мужества -- приглашает меня к себе в каюту сыграть в шахматы.
     Вообще-то, нам в рубке делать нечего -- хватит вахтенного штурмана, тот
сразу позвонит, если потребуется. И поведение Фомича мне нравится -- никакой
лишней суеты с пожаром. Очко в его пользу, но...
     Но я бы: 1) вырубил вентиляцию по всему судну; 2) ткнул электромеханика
носом  в  станцию  сигнализа-ции;  3)  сам  обязательно слазал в машину;  4)
восполь-зовался   случаем,   чтобы   собрать  свободных  от   вахты   членов
аварийно-спасательной  партии и потренировал их  в задымленном  помещении  в
кислородно-изолирующих  аппаратах.  Конечно,   людей   лишний  раз   дергать
неприятно, но  я бы дернул.  Вероятно, все это я бы проделал, ибо работал на
спасателях и аварийные каноны впитались в плоть и кровь.
     Или  Фомич  не  полностью  отдает  себе  отчет  в происходящем, или  он
воистину из  тех  моряков,  которые именно в  напряженной ситуации  обретают
полное спокойствие духа.
     Играем в  шахматы.  Галина  Петровна  угощает кон-фетами  и  кофе.  Она
гостеприимная и славная женщина. Приятно сидеть на мягком диванчике, слушать
песни из Москвы, да и запах хорошего кофе -- это не чад горящего топлива.
     Выясняется,  что Фома  Фомич любит играть в  шахматы  только черными. Я
люблю как  раз белыми. Так что и  разгадывать, кому какие, -- не  надо. Мир.
Благолепие.
     Галина Петровна  извиняется и  уходит спать  -- приняла  снотворное, не
может привыкнуть к частому изменению судового времени и полуночному солнцу.
     После первых пяти  ходов понимаю, что Фомич  играет вовсе плохо. Быстро
вжариваю ему мат. Он ничуть не расстраивается и расставляет фигуры для новой
партии.  При этом слегка прощупывает мое отношение к  стармеху.  Я уже давно
заметил, что ему не нравится  микрогруппа:  я,  дед, второй помощник.  И вот
Фомич слегка катит на  деда бочку. Мол, тот редко пишет ему докладные бумаги
по всяким неприятным случаям.  Нельзя было отказать Фоме Фомичу в образности
речи, когда он рассуждал о машинных делах, расставляя шахматы:
     -- Я ить капитан, значить, должун всегда знать, что у парохода в брюхе,
что в  голове,  что в ногах; а они, значить, темнят -- сидят  в своем темном
нутре и  темнят, думают,  раз  в  машине ни одного иллюминатора  нет, так  я
ничего и не вижу! Значить, я им реверансы-нюансы бросать не буду больше! Мне
из поддувала после каждого случая  своя информация идет... Почему они горят?
Перестраховка  у  деда!  Вовсе  маленькие  обороты  давали  --  думали,  так
повыгоднее,  а,  значить, топливо-то и загорелось! Все, значить,  прикрыться
хотят, а я  их  заставлю  бумажки написать  по каждому случаю да  к  рапорту
приложу.  Тогда на будущий  год сюда в  Арктику "Державино",  значить,  и не
пошлют. В возрасте пароход, поломки частые, деформации корпуса... А  дед мне
бумажки не пишет...
     Вжариваю  ему еще одну партию.  Хотя  в финале чуть  было  не проиграл.
Играет  он  плохо,  но страшно цепко и  непреклонно. При  ощущении  близкого
выигрыша тягуче зевает, а руки зажимает между колен.
     Я спасся во второй партии только тем, что заметил: если даже  у  Фомича
каким-то  чудом получается  атака, то лишить его  этой атаки просто. Следует
подставить  под  удар самую  захудалую пешку в самом дальнем  от атаки месте
доски.  И  Фомич немедленно харчит эту  несчастную  пешку. Не  взять  пешку,
которая  находится под боем, совершенно для него  невозможно. И  он радостно
уводит из атаки ферзя, приговаривая:
     -- А вот мы, значить, сперва пешечку съедим! Пешечки не  орешечки! И  я
очень, значить, извиняюсь, но ее съем...
     Упорство  прямо  рублевское.  Плюс  безмятежная   задумчивость,  когда,
например,  против  его   одинокого  короля  и  парочки  пешек  у  противника
появлялось уже три ферзя, тура и целая упряжка коней.
     В такой ситуации (я  потом  часто  наблюдал подобное)  Фомич думал  над
неизбежным матом, не обращая никакого внимания на  противника, и четверть, и
полчаса. Но не  сдавался. Я ни разу не слышал  из его непреклонных уст слова
"сдаюсь". Нет, Фомич мыслил до конца.
     Вы  могли ему  говорить, что мат неизбежен, и все  вокруг  это видели с
отчетливостью прямо-таки сверхреальной, но Фомич не сдавался.
     Противник,  которого  отделял  от  апофеоза  один  ход  плюс  временная
бесконечность  Фомичовых  раздумий,  вместо  положительных  победных  эмоций
начинал  испытывать какое-то угнетенное, подавленное  и даже уже  беззлобное
ощущение безнадюги...
     Третью  партию  я  ему  проиграл.  Обычное  дело,  когда  зазнаешься  и
перестаешь относиться к любой игре серьезно.
     В утешение  Фома Фомич  сказал  мне, что  в момент  начала  катавасии в
машине спал очень крепко и супруга не могла его долго добудиться, потому что
перед  сном  он начал читать мою книгу "Среди мифов и рифов". И так сразу --
на четвертой странице -- вырубился, что, значить,  и вовсе теперь не помнит,
с чего моя книга начинается.
     Действует на  Фомича моя проза  посильнее,  чем ноксирон с люминалом на
его супругу: из спальной каюты доносился ее ровный и солидный, гостеприимный
храп.
     Смешно, но я расстроился и  оттого, что проиграл, и  оттого, что Фомичу
скучно читать мою книгу.
     Воздействие  печатного  текста  на физиологию Фомы Фомича, как  я  смог
потом  заметить,  было всегда определенным.  Если,  к примеру,  в  руки  ему
каким-нибудь  чудом попадала книга классика,  то уже через четверть печатной
страницы Фома Фомич полностью отрывался от действительности и на добрых семь
часов погружался  в  глубокий,  ничем  не замутненный  сон.  Видимо, слишком
велика была  нагрузка  на мозг от  классики.  Добиться  такого  результата с
помощью современной советской прозы  Фоме  Фомичу удавалось только на второй
или даже третьей печатной странице.
     Вообще, с самого детства буквы оказывали Фоме Фомичу яростное и тягучее
сопротивление в те моменты, когда он начинал складывать из  них слово. Но  с
еще более яростным, прямо-таки сталинградским ожесточением сражались за свою
полную  автономию  и самостоятельность  именно  уже слова, когда  Фома Фомич
начинал  складывать  их  в  предложение. Чтобы  связать  слова какого-нибудь
всемирного классика по рукам и ногам, заткнуть им глотки и уложить в штабель
предложения, Фоме Фомичу приходилось напрягать бицепсы и даже брюшной пресс.
     При всем при том за жизнь у Фомича было всего два ляпа и один выговор в
приказе, ныне снятый.  Это он  сам мне сказал. А я Фомичу верю.  Без большой
нужды он не врет. Темнить может, конечно, замечательно, не хуже Ушастика, но
по натуре не лгун.
     Ляп 1 1. В Роне пятнадцать лет назад наехал на баржу-грязнуху. Конечно,
были всякие разбирательства, но даже до суда  дело не дошло, ибо на грязнухе
не горели огни и плыла  она на  приливном течении без управления. Оборвалась
якорь-цепь,  когда  шкипер  спал. Грязнуха  и  поплыла. Фомич  очень  смешно
рассказал, как прилетел наш  сухопутный представитель из  консульства и  все
путал  понятия  "смычка якорь-цепи"  и  "смычка между городом  и  деревней".
Рыльце у Фомича, вообще-то, было в пушку, потому что долбанул он грязнуху на
левой стороне фарватера. "Однако я, значить, всегда помню, что курс к сердцу
солдата  лежит  через  его  брюхо,  как сказал Иван Грозный, то есть,  прошу
извинения, не Иван  Грозный, а ихний  Бисмарк. И напоил я шкипера с грязнухи
так, что он и название моего парохода забыл скорей всего навсегда..."
     Ляп  1  2.  В Англии. Не хватило при контрольном  пересчете содержимого
какого-то разбитого ящика семи будильников. Фомич  тогда грузовым помощником
плавал. И все это дело скрыл. Британские капиталисты прислали в коммерческий
отдел пароходства  вульгарные  претензии  и  кляузы.  Коммерческий  отдел  с
яростью  принялся  отрицать претензии,  так  как  не  имел никаких  с  судна
сообщений на  данную  нехватку. Тем временем Фомич и весь экипаж  судна, как
это и положено, получил премии  за безрекламационную сдачу груза.  И  вот на
этом  нюансе Фомич  и погорел.  И  влетел в приказ  начальника  пароходства,
потому что обе стороны -- английские буржуи и наши  коммерческие специалисты
-- потратили на переписку из-за семи будильников добрую тысячу фунтов, и еще
две тысячи отечественных рублей пошли на премию.
     За давностью времен  выговор  с Фомича  снят. И  чист он перед богом  и
сатаной даже и не как заячьи лапки, а как новорожденный теленок.

2
...И два гудка в тумане
     Над черной полыньей...
     Траверз острова Фирнлея  в двадцати милях. Курс на острова Гейберга. На
этих  островах  четырнадцать  лет  назад радист  Камушкин  нашел  деревянный
кораблик.
     Чересполосица  грязных  льдов  и  ослепительно  бли-стающих  на  солнце
снежниц. Невысокие  горбики островов  Гейберга, адски черные.  И  куда с них
снег сдуло? Виден гидрографический знак. Стамухи -- севшие на  мель  большие
льдины -- торчат застывшими разрушенными корабликами-привидениями.
     Выходим в полынью, отдаем буксир с ледокола.
     Мы первые и пока единственные. Остальной караван застрял в перемычке.
     "Мурманск" уходит его выкалывать.
     Веду  "Державино"  к  противоположной стороне  по-лыньи, врубаю  нос  в
рычару, получается курс около ста градусов. Так и стоим, подрабатывая вперед
"малым", -- чтобы не остывал дизель.
     Вода в полынье прозрачна, изумрудна и независима.
     Она кажется обнаженной. И не стыдится наготы.
     Перед   тем   как   расстаться   с   ледоколом,   высадили   на    него
ребят-"краснорубашечников" из экспедиции.  Страшно было  смотреть,  как  они
тащили по  мосткам через баррикады палубного груза на бак рюкзаки, каждый по
сорок  семь килограммов.  С нашего носа  они перелезали на корму ледокола по
штормтрапу.
     Заходили на мостик прощаться. Пожелал им  найти  Жюльетту Жан и: "Бог в
помощь". Они: "К черту! К черту!" -- на то ребята и комсомольские правдисты.
     Потом нашел в каюте сюрприз --  огромное  фото  героев на Новосибирских
островах, 1974 год.
     Черные очки на  глазах и лбах  --  от снежной болезни. Все  на  лыжах и
одинаково бодро, жизнеутверждающе лыбятся.
     Фото испещрено автографами и: "Карское море, т/х "Державино", 1975 год.
Мы найдем Жюльетту!"
     04.30. Отхожу от кромки полыньи и ложусь за "Лениным". Старпом является
на вахту и спрашивает, где экспедиция. Я говорю, что высадили на ледокол.
     -- А деньги вы у них взяли за питание?
     -- А почему это я у них брать должен был?
     -- Кто за них теперь будет платить?
     -- Сегодня дам вам десятку, а пока управляйте судном!
     Он ходит взад-вперед по рубке и считает полупросебя шепотом:
     -- По рупь девяносто с двадцать девятого, трое...
     -- Будете вы управлять судном?
     Он посылает матроса искать второго помощника и сам становится на руль.
     Дмитрий Александрович денег с ребят тоже не брал, ибо это не его дело и
не в его характере.
     Арнольд Тимофеевич звонит куда-то по телефону.
     Судно  входит  в   тяжелую  перемычку,  туман,  види-мость   три-четыре
кабельтовых, впереди всплывают из-под "Ленина"  злобно-мрачные льдины, зудит
вертолет, взлетевший с "Мурманска".
     У  старпома  старчески-испуганные,  полные  муки глаза,  но при этом он
старается держать на физии свирепо-напряженное выражение отчаянного мужества
и решительности Харитона Лаптева.
     Наконец будят третьего  штурмана,  и  выясняется,  что ребята деньги за
питание  отдали  еще  вчера  и третий предупредил  старпома.  Забыл  Арнольд
Тимофеевич или под этим соусом уклонялся  битый час от ответственности вахты
во льду? Скорее последнее.
     Проходим мыс Челюскина.
     Арнольд Тимофеевич (повеселевший и успокоившийся):
     -- Вот у  нас  в  тридцать девятом... Тогда еще  торжественно  отмечали
пересечение меридиана  Челюскина. И все перепились.  Один я трезвый был. Сам
капитан  заставлял спирту  выпить,  я отказался.  Никогда пошлой  гадости не
пил...
     Со свистящим, вращающимся шумом зигзугит над башкой вертолет, отыскивая
проход  в  перемычке.  И  каждый  раз  страшно  себя  представить  на  месте
вертолетчиков.
     Выходим на  чистую воду под  южным берегом острова Малый Таймыр. Пролив
Вилькицкого позади. Впереди море братцев Лаптевых.
     Конец второго этапа пути.
     Перед  сном   наношу  на  обыкновенную,  "для  домашнего  употребления"
географическую карту мира точки и даты. Полезно иногда  поглядывать на карту
всей Земли, а не только в морскую путевую. Глянешь вниз по меридиану -- даже
нечто похожее на высотное головокружение ощущается.  Вся планета  где-то под
ногами, когда ты в арктических водах. Садись на салазки и... до самого  моря
Моусона в Антарктиде -- к пингвинам в гости.
     Сперва  по  тундре,  по тундре, потом  встряхнет тебя на  медных  пиках
хребта Удокан, мимо Читы (не  забудь снять  шапку над могилами декабристов),
мимо  Улан-Батора и  Сурабаи (не  забудь вспомнить  так старательно  забытую
песню: "Морями теплыми омытая, лесами древними покрытая...").
     Когда  после  вахты  ложишься  спать,  то   под  закрытыми  веками  все
продолжает  мощными   лавинами  и  струями  катиться   поток   зелено-белого
перемолотого льда,  среди  которого вдруг  становятся на попа  "кирпичи" (по
выражению второго помощника) весом в десятки тонн.
     Расставание с ледоколами Западного сектора было довольно будничным, ибо
никто  друг друга не видел  -- туман. И не  получилось  обычно впечатляющего
прохождения ледоколов  обратно  -- от головы  каравана,  мимо  всех судов на
контркурсе.
     Слышались только радиоголоса.
     Голос  "Ленина" спрашивал  претензии к  проводке  и  замечания,  другие
отвечали, что претензий и замечаний нет, благодарили  за  проводку и  желали
спокойного рейса.
     Когда-то в такие моменты гудели друг другу.  Гудели и на отходе  в рейс
от  причала.  Я  помню,  как  на отходе пожилые  моряки предупреждали  своих
маленьких  провожающих внучат,  чтобы те не  испугались,  что сейчас пароход
заревет, как слон, как носорог, как бегемот...
     Теперь  это  бывает  редко.  Только  уж в самых торжественных  случаях.
Соблюдение  традиции  вызывает  опасение,  как  бы  в  сентиментальности  не
заподозрили...  как  бы  гудки  за "Прошу  обратить  на  меня  внимание"  не
посчитали и нарушение "Правил по предупреждению столкновения" не пришили...
     Я  спросил  у "Ленина",  есть  ли  на  мостике  капитан. Оказалось, что
Владимир   Константинович   отдыхает.   На  мостике   дублер.  Жаль.   Хотел
поблагодарить  за  гостеприимство,  --  когда-то застряли во льду, и я лазал
смотреть атомоход. Разговорились об автоматизации судовождения. На атомоходе
набито электроники полным-полно. Я  сострил, что  скоро уже и медведи смогут
водить такие суда  через  океаны: один медведь  --  на мостике, второй  -- у
реакторов.
     Владимир  Константинович подумал и сказал, что  я не  прав. Один  будет
медведь. И  на мостике и в машине будет один и тот же медведь. Я сказал, что
это, мол, уже фантастика. А он объяснил: "Второго  медведя сократят! Система
взаимозаменяемости профессий тоже не  стоит на месте! И рано или поздно,  но
достигнет апогея".
     Туман. Туман. Туман.
     Градус  чистой  воды впереди до  очередной  ледовой  перемычки. Следуем
самостоятельно в назначенную точку.
     И  вдруг  в  особенной,  туманной  тишине  дикий  вопль  моего  верного
напарника Дмитрия Александровича. Он вопит где-то в надстройке:
     -- Я не реаниматор! Не реаниматор я, товарищи! За  что  ж  вы Ваньку-то
Морозова?!
     И опять тишина.
     Это Саныча механики, вероятно,  опять попросили заварить  щель в кожухе
выхлопной  трубы. В  машине  нет дипломированных  сварщиков, а Саныч  хотя и
штурман, но варит железо замечательно и даже имеет диплом. И  механики часто
просят его продемонстрировать талант.
     У  меня  вопль  "не  реаниматор я!.." почему-то  вызвал в  памяти  порт
Касабланку.  И опять ощущение, что в зубах застряла говяжья жила, --  где  я
уже встречал напарника?
     Никогда  не  бывает  так  вкусен  обыкновенный  растворимый  кофе,  как
туманным, зябким, ночным полярным часом в рубке лесовоза.
     Расходимся  с гидрографическим судном.  Все обычно, все  так, как  было
тысячи  раз:  экран  радара, круги дальности,  зеленая  отметка,  бритвенная
черточка визира... Два долгих гудка впереди, отсчет секунд, рев своего гудка
-- тоже два длинных...
     Туман на стекле окон в рубке  конденсируется в крупные  капли. Скорость
умеренная, и потому капли не сдувает и не расплющивает встречный ветер...
     -- От горшка два  вершка, а гудит басом,  -- говорит Рублев о встречном
гидрографе. Он говорит детским, сопливым голосом Рины Зеленой.
     Арнольд Тимофеевич:
     -- Мы в тридцать девятом вместо радиолокатора использовали эхо. Идешь у
берегов в тумане и гудишь, а сам на мостике с секундомером. Так всю вахту  и
дышишь  на крыле  свежим воздухом. Аппетит  потом прекрасный.  И для  легких
полезно -- я до сих пор не кашляю. С радарами этими пошлыми и не дышит никто
свежим воздухом, сигареты только смолите...
     Меня  настырно  тянет увидеть  в тумане огни встречного судна. Не нужны
они мне, а тянет. И даже определенное усилие над собой делаю, чтобы сказать:
     -- Еще пятнадцать право!
     Существует  старая  морская  приговорка:  "Стоп!  --  себе думаю,  а за
телеграф не берусь!"
     Корявость  оборота  намеренная. Так  звучит по-одесски, смешнее:  "себе
думаю". Смысл же  большой. Человек  понимает, что надо  остановить движение,
чтобы  избежать  уже  очевидной  опасности,  но не берется  за  телеграф, не
останавливает движения.
     Почему?
     Огромность массы  судового двигателя вызывает и огромные перенапряжения
при резкой остановке его и переводе на  обратное  движение. И ты испытываешь
дурацкую  стеснительность  перед  дизелем и  перед  механиком.  И стараешься
избежать опасного сближения со встречным судном только изменением курса.
     При  хорошей видимости и  достаточной  свободе для  маневра  это вполне
логично.
     При   плохой   видимости   и   наличии   радаров   отмечаются    случаи
парадоксального поведения судоводителей.
     Капитан   Бухановский  исследовал  шестнадцать   случаев  документально
зафиксированных судовых аварий-столкновений.
     "Создается впечатление,  -- пишет он, -- что некоторые судоводители как
бы  искали близкой встречи,  как  будто не существует никакой разницы  между
условиями расхождения в тумане при радиолокационном наблюдении и при хорошей
визуальной видимости и как будто с каждой милей сближения не возрастает риск
столкновения. Похоже на то, что субъективность суждения человека делает риск
взаимных  опасных действий бульшим  при плавании по  неограниченному водному
пространству, чем при движении в стесненных районах".
     Я  думаю,  что  стремление  увидеть судовые  огни  встречного  судна  и
визуально определить его  ракурс подсознательно играет  главную роль.  Жаль,
что  Бухановский  не   приводит  биографических   и  психологических  данных
капитанов, участвовавших в анализируемых  столкновениях. Особенно  интересен
их возраст и продолжительность плавания без  радиолокации в какие-то моменты
и периоды работы в море.
     02.08. 12.00.
     Пока самая трудная вахта. Шли за атомоходом "Арктика".
     Лед,  не  пропитавшийся еще водой, не тронутый  разложением, звонкий  и
крепкий, как  нержавеющая  сталь,  пронзительно-изумрудный  на  двухметровых
изломах; отдельные торосы земляного оттенка толщиной до четырех-пяти метров.
     Мы опять угодили первыми в караване -- сразу за атомоходом.
     Кучиев предложил такую тактику. Он жарит во всю ивановскую, а мы держим
минимальную  дистанцию.  Но  мы  боимся  огромных,  крепких, ядреных  льдин,
которые иногда  взлетают  у него из-под винтов посредине канала. Когда такая
штука оказывается в ста метрах и ты идешь средним ходом, то  затормозить уже
не представляется возможным.
     Кроме этого.
     На малых дистанциях струя от винтов  атомохода (их три) так могуча, что
сбрасывает наш нос с курса, с середины канала, и рулевой не способен держать
судно. И вот шла война нервов с осетином и с крепчайшим льдом.
     Кучиев -- ученик Павла Пономарева. Теперь он ведет "Павла Пономарева" в
караване. И попутно рычит на меня, то есть на лесовоз "Державино".
     А я  не  боюсь! За Юрием Сергеевичем семьдесят  пять тысяч индикаторных
лошадиных сил, за мной -- дюжина тигров!
     Прямо и не знаю, что  и как сложилось бы в моей жизни, если б не тигры.
Как  мир  стоит  на  китах, так я стою на тиграх.  Пятнадцать лет  они  меня
выручают из самых запутанных ситуаций.
     И сейчас скажи я запретное слово: "Полосатый рейс!" -- и дело в шляпе.
     Двоюродный  брат Кучиева Казбек  Михайлович  Хетагуров --  мой брат  по
тигриной крови.
     Капитан  "Арктики"  когда-то  соблазнил  двоюродного  брата Казбека  на
авантюристическую морскую профессию. И тот получил полную порцию  экзотики и
авантюризма, когда на его  пароход "Матрос Железняк" посадили дюжину тигров,
льва и обезьяну. Казбек Михайлович был капитаном этого несчастного судна. Он
первым начал полосатый рейс.
     --  Нет,  Евгению Леонову  я  не  завидую,  --  говорил Казбек  тысячам
корреспондентов-альпинистов,  которые со  всех  сторон лезли  на  него  и на
"Матроса Железняка". -- Нет,  товарищи, я артисту не завидую! Правда, и нам,
морякам, не сладко. Шутка ли, товарищи корреспонденты, спускаешься в кубрик,
а там во всю длину обеденного стола живой тигр лежит! Во  всю  длину! Или за
чем-нибудь  высунешь  голову в  иллюминатор, а перед  носом  --  пасть льва.
Клыкастая, товарищи, пасть! Обезьянка, конечно,  симпатичная, добренькая  --
недаром ее Пиратом назвали.  Недаром  ее, товарищи  корреспонденты,  назвали
Пиратом! То ночью из графина воду на голову стармеху выльет,  то мне брюки в
узел завяжет...
     Ныне   Казбек   Михайлович   Хетагуров  работает   сдаточным  капитаном
Балтийского завода. Годика  через два поведет  на ходовые испытания атомоход
"Сибирь", чтобы не отставать от двоюродного братца...
     Стоит мне произнести  заветное слово, и "Арктика", обвешанная гроздьями
корреспондентов,  сфотографированная во  всех  ракурсах,  обложенная  кипами
статей  и очерков,  как  новогодняя  елка  ватой,  --  первый  рейс флагмана
ледокольного  флота! -- эта "Арктика", это атомное сверхсущество, станет мне
родной по крови, ибо нас сблизит юмор.
     Есть единственное средство против перепутанности  и  сложности  мира --
юмор. Не бог, не царь и не герой. Все  эти ребята  не  помогут. Только юмор,
лучше безымянный: "Она съела кусок мяса, поп ее убил..."
     Юмор  -- обыкновенная маска, но она помогает преодолевать растерянность
от  сложного  и  непонятного  вокруг.  Смущение души  реализуется  в материи
звуковой волны: "хи-хи" или "ха-ха".
     В юморе, конечно, есть ложь, но это ложь жизневерия.
     Колпак  клоуна помогает шуту  преодолеть  страх и  ляпнуть царю  из-под
стола правду-матку.