Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


День ВМФ на Диксоне



-День ВМФ на Диксоне
ДЕНЬ ВМФ НА ДИКСОНЕ
РДО: "ПРОВОДКА СЛЕДУЮЩЕГО КАРАВАНА ВОСТОК НАЧНЕТСЯ НЕ РАНЕЕ  28/29 ИЮЛЯ
ОДНИМ А/Л ЛЕНИН ТЧК МЕСТО ВХОДА  ПРИПАЙ  ПЛАНИРУЕМ СЕВЕРНЕЕ БАНКИ ЕРМАКА ТЧК
ПЕРВУЮ  ОЧЕРЕДЬ ПОСЛЕДУЕТ  Д/П  ПОНОМАРЕВ Т/Х  КОМИЛЕС ОСТАЛЬНЫЕ ЗАВИСИМОСТИ
ЛЕДОВЫХ  УСЛОВИЙ ТЧК СТОЯНКА  РАЙОНЕ БАНКИ  ЕРМАКА НЕСПОКОЙНАЯ  ПОЭТОМУ ВСЕМ
НАДЛЕЖИТ СЛЕДОВАТЬ ДИКСОН ТЧК ИСПОЛНЕНИЕ ПРОШУ ПОДТВЕРДИТЬ".
     Любимые очки Фомы Фомича давно треснули вдоль и поперек. Работать в них
мучительно.  Однако он, как и большинство нас,  грешных, испытывает к старой
вещи  слабость, своего  рода  влечение,  несмотря на наличие  двух  запасных
новеньких пар.
     Процесс чтения радиограммы начинается у  Фомича  с  нацепления  на  нос
треснувших очков. Уже  в этот момент  его губы начинают шевелиться, хотя  он
еще и не начал складывать буквы в слоги, а слоги в слова.
     Затем следует первичный этап обследования текста, при котором Фомич еще
ничего ровным счетом не понимает  по существу вопроса. Он как бы  производит
техническое обследование текста.
     На этом этапе Фомич любит исправить описку радиста, крупно  перечеркнув
неверную  букву  и водрузив  над  ней  угрожающий  вопросительный  знак.  Он
органически не  способен оставить  на бумаге неисправленным "Телехаво", если
какое-то  судно называется "Телешаво". Он исправит это проклятое  "х" на "ш"
даже в  том случае,  если  от скорости прочтения радиограммы  будет зависеть
жизнь его дочери, а не только парохода со всем экипажем.
     Затем  в   его  череп  начинают  проникать   отдельные   слова-сигналы:
"генеральный  курс"...  "самостоятельно"...  "следовать"... и так  далее.  И
начиная с  этой микросекунды  в нервной системе (я  намеренно не  употребляю
слово "душа", ибо  пока не знаю, есть ли у Фомича  душа), в  нервной системе
Фомича   пробуждается  ощущение  недоумения,   там  прямо-таки  целый  букет
недоумений  расцветает, переходя в  устойчивое  ощущение подозрения в  адрес
отправителя радиограммы.
     Фомич всей шкурой  так и  начинает понимать,  что  отправитель только и
думает,  как  бы переложить  на  его,  Фомича,  плечи бремя ответственности,
спихнуть на него планету и даже Вселенную...
     27.07. 11.00.
     Стали на якорь на рейде Диксона. Рейд пустой.
     Штиль. Охра берегов.  Коричневая  запятая  могилы Тессема (традиционный
поклон  ему). Полмили от Угольного  причала (не  самые хорошие ассоциации --
шторм взасос  и ободранный планширь на моем МРС-823). Прямо по носу  хижина,
где жили раздельщицы белух (с которыми в  пятьдесят  третьем году я танцевал
падекатр).
     Вдруг лень стало писать, думать, мечтать. Последнее особенно плохо. Да,
если раньше здесь поддерживали необыкновенные мечты,  то ныне поймал себя на
их отсутствии. И что оказывается? То оказывается, что и без них жить  можно!
Вот обедать пойду, потом вздремнуть лягу или Нагибина почитаю...
     А  когда-то  читал  здесь  "Обыкновенную  Арктику"  --  и  так,  помню,
захотелось сообщить Горбатову свой буйный романтический  восторг!  Вероятно,
не  следует  перечитывать  "Обыкновенную  Арктику". Пусть  остается  прежнее
ощущение от книги.
     Сегодня же считаю,  что романтическому  автору кажется, что он  уловил,
ощутил,  отразил  поэтическую  истину.  И  от   находки  поэтической  истины
художник-романтик делается пьян в  сосиску, в  стельку, в  драбадан. А тому,
кто действительно приближается к поэтической истине, не дано  опьяняться ею.
Сойти  с ума, как  Ван-Гог,  он может, но это  с трезвого ума сходят, а не с
пьяного.  Это уже  не романтизм, а  высокий  реализм, то  есть  максимальное
приближение к красоте и ужасу правды.
     От  дурного настроения  подначил  Фому  Фомича на  устройство  судового
праздника.  Коллективный  ужин с выпивкой  -- запрещено специальным приказом
министра,  но  пускай  приказ   министр  проводит   в   жизнь  на  акватории
министерства  в Москве. А на судне, где экипаж  с бору да с  сосенки,  перед
ледовым плаванием следует людей сблизить и теснее перезнакомить, пообщать за
праздничным столом.  Все  в  меру,  конечно.  И повод  должен  быть  --  для
оправданий (в случае чего).
     Повод нашелся -- День ВМФ.
     Неожиданно Фома Фомич на мероприятие согласился легко и просто.
     Насторожился только тогда, когда я сказал,  что в арктических рейсах  с
некоторых   пор   не  пью   ни  капли  алкогольного  и  что  беру   на  себя
ответственность за вахту, связь и наблюдение во время ужина. Так я хотел его
успокоить. Но...
     На сократовском лике Фомы  Фомича так и  отпечатался демонион: "Дублер,
значить, сам пить не будет, а на меня телегу за коллективную пьянку?.."
     И   вот  очередной  букет   недоумений  и  подозрений  расцвел  на  его
физиономии.
     -- Как так, значить, "не пью"?
     --  А вот  так. Слаб на вино. Если  начну, то  загужу,  --  продолжал я
разыгрывать  его.  --  Мне  или  ни  капли,  или  все,  что  у  вас  есть  в
холодильнике.
     -- Я, значить, извиняюсь, но это... алкоголик, значить?
     ...Конечно, графа Меттерниха Фомич, пожалуй, не смог бы подсидеть, кабы
вступил на дипломатическое  поприще,  но какого-нибудь Керзона обошел бы  на
первом повороте. Огромный дипломатический талант зарыт в этом самородке.
     И  я без  шуток: разговор  происходил  в  присутствии третьего лица  --
радиста.
     Радист,  как я успел  заметить, был  в микрогруппе капитана и старпома.
Иметь алкоголический козырь против меня Фомичу было очень важно.
     -- Да. Алкоголик, -- сказал я, чтобы сдать Фомичу козырь и ослабить его
подозрения в какой-либо злокозненности своей трезвости.
     --  Все, кто книжки выдумывают, -- алкоголики. Вот Есенина взять...  --
авторитетно начал радист.
     --  Алкоголизм  хорошо лечить триппером, -- перебил  его  Фома  Фомич с
сочувственным в мой  адрес вздохом;  добро  и задушевно  сказал. --  У меня,
значить, братан старший. У него дочь.  Так ее первый муж через это, значить,
дело пить насмерть бросил...
     И   на   этом  принципиальное  обсуждение  вопроса  праздничного  ужина
закончилось. Были вызваны артельный и старпом,  уточнены запасы  в  артелке,
остатки денежных средств из культфонда и прочие практические детали.
     Вечер  получился. Многие из  нас как бы впервые и заметили  друг  друга
(вахты и сон в разное время суток на судне иногда не дают возможности толком
познакомиться и с соседом по каюте).
     Ребята хорошо пели. И хором, и соло. Столы выглядели красиво.  Тетя Аня
и  дневальная  Клава  постарались.  Повар сварил  отличный  студень.  Радист
обеспечил музыкальное сопровождение. Никто не перепил.
     А мой напарник  -- второй помощник  Дмитрий  Александрович  -- пел арию
Варяжского   гостя  из  "Садко"  и  --   по  требованию  самых  молодых   --
"Бригантину". Просто прекрасно пел! Оказывается, когда-то мечтал о ВГИКе, но
умерла  мать,  отец спился, есть было нечего  -- пошел на  казенные харчи  в
мореходку... Знакомая дорожка...
     От  песен  Фома  Фомич  растрогался.  И так,  что  отправил  супругу за
интимно-заветной бутылочкой. Очко в пользу капитана "Державино"!
     Хоть по капельке добавки досталось ребятам, но  она капитанская была, а
это вам не понюх табаку!
     Силу  песни  ценят  моряки  любых   национальностей.   У  американского
моряка-матроса и  знаменитого писателя прошлого века Дана есть такие строки:
"Песня  стоит  десяти  человек,  и  это   знают  все,  кто  выхаживал  якорь
вымбовками".
     Фома Фомич выхаживал якорь вымбовками, то есть вручную. И потому вырвал
из  сердца  заветную бутылочку и  угостил матросов.  "Молодец!" --  мысленно
отметил я, и  тут же  Фома  Фомич допустил  гафу. Он...  он  назвал любимого
старпома Степаном Тимофеевичем!
     Брякнул -- остолбенел.
     И мы -- почетные заседатели главного стола -- остолбенели.
     Ибо благоразумие и благоволение к верному партнеру всегда преобладало у
Фомы Фомича над  злопыхательством.  И  вырвался  у  него "Степан Тимофеевич"
опять же по  известному закону ассоциативности.  Он как раз  спорил с Иваном
Андрияновичем  о том, что видел фильм о Разине, и видел даже, как тот швырял
за фальшборт ладьи иранскую княжну, и  как  принцесса цеплялась за бегучий и
стоячий такелаж, чтобы, значить, не  сразу булькнуть.  А стармех  утверждал,
что такого нюанса вообще не было. И потому ничего Фома Фомич не видел.
     Слушая  спор,  я  отмечаю:  старпом Арнольд  Тимофеевич  нервничает,  и
разговор про вождя крестьянского восстания ему не в жилу, а сам раздумываю о
великой зримости образного слова, о том, что и я как бы видел сцену швыряния
княжны за борт, хотя даже у Сурикова такого нет.
     Стармех Иван Андриянович  спорил аргументированно, говорил, что,  может
быть, в двадцатые годы и сняли  фильм о Разине, но видеть тот фильм Фомич не
мог, а про новый фильм только шли разговоры, потому что его Шукшин собирался
ставить, да вот помер... Фомич обратился ко мне за поддержкой, я склонился к
точке зрения стармеха. Тогда Фомич  и бросился за помощью к верному помогале
и -- бряк!
     --  Степан,  --  говорит, -- Тимофеевич,  ты  с тридцать девятого года,
значить, все помнишь... так...
     Вот тут-то и произошло остолбенение.
     Арнольд Тимофеевич не тот человек, который способен делать веселую рожу
при плохой  игре. Он ткнул вилкой  в  студень, подцепил  кусок  и  нормально
уронил  по  пути к  своей  тарелке в чай  Галины Петровны. Галина  Петровна,
несмотря на гипертонию и мерцания, рюмочку пропустила и потому стесняться не
стала и высказала разом и в адрес супруга,  и в адрес его  верного помощника
одно только соображение:
     -- Старые вы уже, дурачье такое, а все о ерунде спорите!
     -- Вот,  значить,  и хорошо,  что старые,  --  выходя  из остолбенения,
заметил Фома Фомич. -- Правильно я,  Арнольд Тимофеевич, говорю? Чем старее,
значить,  тем осторожнее  плавать будем! А перестраховочка-то на море-океане
еще никому не повредила, значить.
     -- Да-а!  -- многозначительно заметила  супруга. -- А кто новую  машину
разбил? Кто на  крышу поставил?  Ты!  А с  какой  перестраховочкой-то ездил!
Смотреть противно было!
     Фома  Фомич  потер красный шрам на лбу и по своей привычке задумался. А
мой старый  соплаватель  Иван  Андриянович  дернул себя  за слоновое  ухо, и
что-то такое мелькнуло в его маленьких глазках, что меня вдруг озарило: весь
разговор про кино и Разина возник  за  праздничным  столом не самотеком, а с
заранее обдуманными намерениями хитрого Ушастика.
     --  Эт  как  так:  на  крышу  поставил? --  строго вопросил  Фома Фомич
супругу. -- Сама она на крышу, значить, способилась трахнуться! И ты  тут не
к месту вопросы поднимаешь, значить! Цыть!
     Сдаваться  капитан  "Державино"  не  собирался.  Полнейшую  власть  над
супругой Фома Фомич демонстрирует трижды  в сутки  -- в завтрак, в обед и за
ужином. Каждый раз в дверь кают-компании, широко ее распахнув, входит первым
наш Фомич,  а  за ним супруга.  Чтобы,  значить, экипаж  знал,  что  супруга
капитана  знает свое  место и  что  Фома  Фомичев  семейственности и  всяких
поблажек близким родственникам  не допустит. По любому трапу он спускается и
поднимается  первым, а сзади, как падишахша за падишахом, на приличествующей
случаю дистанции следует Галина Петровна.
     Она мне нравится тем, что  явно стесняется  тети Ани -- того,  что  той
приходится подавать ей  еду. И я сам  видел, как  Галина  Петровна в  начале
рейса сунулась было в буфетную, чтобы  помочь мыть посуду, но Анна  Саввишна
вытурила ее оттуда с цианистой, то есть женской ядовитостью, заявив, что для
работы в буфетной надо иметь специальное свидетельство на предмет "чистоты и
медицинского здоровья".
     ...Истинную   расстановку  сил   в  семействе  Фомичевых,  ясное  дело,
давным-давно обрисовал мне Ушастик на дачном материале.  "Баба Фомича не под
каблуком, а под шлепанцем держит!  Придет к нему товарищ-приятель на  дачку,
он:  "Подай,  Галина Петровна,  стакан  и закуску!" Она  --  нуль:  сидит на
веранде и на  природу  смотрит. Он  приятелю:  "Супруга,  значить,  отдыхать
легла,  сам  соображу!"  А  она-то на  виду  на веранде  сидит и на  природу
смотрит! Ну,  а Катька ихняя  -- тут такой  нюанс: на  всех  чихать  хотела.
Наедут  к ней с магнитофонами и залезут молодые и лохматые на крышу загорать
-- как будто  на  земле места мало,  мать  их!  Крыша-то в  бунгало  тонкая,
прогибается, а Фома с  Петровной головы  под крыло  прячут и  терпят!  Страх
перед  молодым  поколением  ужасный!  Где тут, скажи мне, Викторыч,  здравый
народный смысл? Ведь вот как бывает-то, в кино смотришь про Чичикова или там
"Ревизора" и думаешь: литература, мол, все это, выдумки, а в натуре -- иное!
Нет! Все именно так!  Стоит на Арнольда посмотреть,  да и  на Фомича, прости
господи! Ну вылитые они из Гоголя!.."
     Однако на "Державино", на службе своего супруга, Галина Петровна обычно
выказывает ему положенное  по штату уважение и почтение.  Так  что некоторый
боевой наскок на  Фому  Фомича  за праздничным столом можно объяснить только
рюмочкой,  которую  она приняла  в честь Дня  Военно-Морского Флота СССР при
тосте: "За тех, значить, защитников наших, которые сейчас в море, на вахте и
гауптвахте!"
     К  концу  пиршества  я,  как  непьющий,  решил  подняться  на мостик  и
подменить вахтенного третьего штурмана,  чтобы тот  мог  принять  участие  в
общем веселье.
     Со мной на мостике остался матрос первого класса Рублев.
     После  застольного шума  и духоты особенно  чисто, и свежо, и просторно
было наверху.
     Белое полуночное солнце катилось  слева  направо над согбенными сопками
материкового берега бухты.
     Штиль был полный, и тишина была полная.
     И бесшумно, черным дневным привидением, скользил-входил в бухту Диксона
теплоход "Павел Пономарев".
     На  его  носу  изображен  белый  медведь с  агатовым  зверским  глазом,
обозначая принадлежность "Пономарева" к судам арктического братства.
     Назван  теплоход  в  честь старого  полярного  капитана,  с  которым  я
когда-то был шапочно, но знаком.
     Павел Акимович -- первый атомный капитан. Он принимал атомоход "Ленин".
     Был  час ночи, но солнце  пронизывало рубку, и все,  что может сверкать
под солнцем, сверкало в ней.
     Рублев, сын Рублева,  явно принял рюмку, не дожидаясь подмены, но такой
мир и  безопасность царили вокруг,  что я сделал вид, что  не замечаю  этого
неуставного нюанса.
     Мы   смотрели,  как  бесшумно  и  спокойно  швартовался  "Пономарев"  к
Угольному  причалу.  И только грохот  якорной  цепи  нарушил  и  еще  больше
подчеркнул тишину, -- они швартовались с отдачей правого якоря.
     Северная тишина! Она особенная, как тишина гор.
     Второй после  якоря "Пономарева" тишину нарушила тетя Аня: принесла нам
в  рубку кофе. По своей инициативе принесла. Значит, есть в  ней  врожденное
морское -- заботиться о ночной вахте. Плюс тете Ане!
     Третьим тишину нарушил Рублев:
     --  Входить,  родима   матушка,  пожалуй  к   нам  на  пир-беседу!   --
приветствовал он буфетчицу ее голосом. -- Не боишша, что снасильничаем тебя,
бабуля?
     -- Янот ты  бясхвостный! Тебе кофю приволокла, чтоб не локтем закусывал
и  командирам  сивушным  духом  не дышал,  а  он...  -- совершила  четвертое
нарушение северной тишины,  обидевшись на  Рублева,  тетя  Аня.  И,  заложив
имитатора, ушла.
     И мне ничего не осталось, как нарушить тишину в пятый раз:
     -- Что же вы, Рублев? Часик подождать не могли?
     Он  вздохнул  сокрушенно и  поклялся  памятью отца,  что  это  первый и
последний раз. Я  с Андреем  как-то  говорил о его  отце, интересовался тем,
насколько правдивы легенды. Вот имитатор и даванул на мою психику -- так мне
сперва показалось. Но Рублев, сын Рублева, вдруг поведал, что День ВМФ у них
в семье особый, что в море погибли  в  войну все мужчины  семьи, что сам  он
отбухал на крейсере три  года в посту управления  планшетистом и что в такой
День ему пить вместе со всеми как раз и  не  хочется, а хочется  приголубить
стопаря именно в одиночку; с такой искренностью он это поведал, что пришлось
отпустить ему грех.