Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


Фома Фомич в институте красоты



-Фома Фомич в институте красоты
ФОМА ФОМИЧ В ИНСТИТУТЕ КРАСОТЫ
Фоме  Фомичу Фомичеву  снился  оптимистический  сон. Назвать сновидение
можно  было  бы  "Куда я  еду?". Снилась ему  дочка  Катенька  в  трехлетнем
возрасте. Как она впервые села на трехколесный велосипед. И поехала, но, как
рулить,  не знает и не понимает. И вот едет Катенька прямо в стенку  дома  и
кричит: "Куда  я еду?!" Но все крутит и крутит ножками.  Вполне бессмысленно
крутит, но крутит и -- бац -- в стенку.
     Фома Фомич во сне рассмеялся, разбудил смехом жену Галину Петровну, она
разбудила его, он хотел рассказать  супруге про сон, но она слушать не стала
и выгнала его досыпать на веранду.
     Проснувшись   утром  на  веранде  от  птичьего  гомона,  Фома  Фомич  с
приятностью вспомнил  ночной сон, а затем  точно установил, что  вчера утром
шею мыл. Поэтому принял решение нынче  ее не  мыть. И  по всем этим причинам
день для Фомы Фомича начался безоблачно.
     Только  не посчитайте  Фому  Фомича  нечистоплотным  человеком.  Он,  к
примеру, глубоко уважал общественную баню.
     Кто-то из  великих наших мыслителей  заметил, что  обычай  русской бани
есть гораздо  более замечательное  историческое  явление, нежели  английская
конституция, ибо идея равенства удивительно в ней,  в нашей бане, выдержана.
Так  вот, Фома  Фомич умел баню любить  и что такое  "легкий пар" понимал со
всеми тонкостями, являясь, таким образом, демократом мирового класса.
     Но  ванну  и  холодную  воду  (на  даче  не  было  теплой)  Фома  Фомич
недолюбливал. Нелюбовь эта проистекала от одного из геройских поступков Фомы
Фомича, о котором рассказано будет ниже.
     Возможно,  давнее  героическое   происшествие  обусловило  и  еще  одну
странность Фомы  Фомича  --  во все  времена  года  он  носил  кальсоны.  Но
последняя странность может  быть объяснена и  строгостью  таможенной службы.
Лет двадцать  назад  таможня свирепо пресекала ввоз в  СССР  гаруса и мохера
клубками, то есть такого мохера, который продавали в инпортах на  вес. И вот
для того, чтобы  обойти  таможню по  кривой,  Фома Фомич научился  вязать. И
вязал  из гаруса и мохера (в свободное от  вахт и политзанятий время) нижнее
теплое белье, то есть кальсоны, трусы, плавки и фуфайки.
     В  порту прибытия  он спокойно, с совершенно чистой  душой, надевал три
пары собственноручно  связанных кальсон и  всего  другого, затем  без всякой
нервотрепки проходил досмотр и покидал территорию порта.
     Дома, на  твердой  суше,  Галина  Петровна  распускала кальсоны  на  их
составляющие, сматывала обратно в клубки и реализовывала среди знакомых дам.
     И вот  так  --  совсем незаметно для самого себя -- Фома Фомич втянулся
уже и в постоянное ношение кальсон.
     Любуясь с веранды видом осеннего цветника, буйствующего после недавнего
доброго дождя, Фома Фомич машинально и уже  в который раз отметил про  себя,
что лупинусы растут здесь даром, а у  метро в городе их продают  по двадцать
копеек штука. Эта мысль тоже была приятна.  И  приятно было привычное легкое
щекотание  гарусных, собственноручно связанных кальсон, когда  Фома Фомич их
натягивал на крепкие белые ноги.
     В ближайшем будущем ноги должны были покрыться стойким загаром --  Фома
Фомич загорал на курортных пляжах густо.
     И  только  змей-горыныч  на  правой  ляжке  неприятно  кольнул  хозяина
напоминанием, что нынче он едет в Институт красоты, где ему придется  навеки
расстаться:
     1. С когтистым орлом (правый бицепс).
     2. Со спасательным кругом, на котором в весьма неприличной  позе висела
головой вниз и задом вперед то ли нимфа, то ли русалка (грудная клетка -- от
соска до соска и от сосков до пупка).
     3. Со змеем-горынычем,  который уже сорок один  год  пытался дотянуться
раздвоенным жалом до коленной чашечки правой ноги.
     4.  И с разной  чепуховой  мелочью --  якорьки там и сердца, пронзенные
кинжалами.
     Все это были глупости тяжелого и далекого  отрочества. К картинкам Фома
Фомич давно  привык, не обращал на них внимания, так же как и его жена, дочь
и  медперсонал бассейновой поликлиники,  где  Фома Фомич  ежегодно  проходил
медкомиссию.
     И вот...
     ...Господи, до  чего  одинаковые словечки говорят  молодые  хорошенькие
дочки состоятельных отцов, когда начинают капризничать!
     --  Гутен  морген,  папуля!  Какой  ты  сегодня красивый!  Прямо Эдуард
Хиль!..  Папульчик,  я  тебя  люблю  безмерно,  но... Ты  меня прости, но...
Папуль, я буду говорить  прямо... Там,  в Сочи... возможно... ну, будет один
молодой  человек, и, прости, папуль, я не хочу, чтобы он видел твою эту, ну,
на  груди, которая  в  круге...  Мы будем на  пляже,  и...  ты  меня  понял,
папульчик ты мой чудесный...
     Фома  Фомич вышел в капитаны из  семейства железнодорожного рабочего со
станции Бологое Октябрьской, а в  прошлом  Николаевской железной дороги.  Он
был фезеушником в сорок втором, солдатом в сорок третьем, ефрейтором в сорок
четвертом,  сержантом  на  крайнем  северном  фланге  в сорок пятом и  сорок
шестом.  Затем   он   преодолел   среднюю  мореходку,  вечерний  университет
марксизма-ленинизма,  курсы   повышения   квалификации  командного   состава
торгового флота, еще один университет и еще одни курсы.
     Кто из молодого, длинноволосого поколения думает,  что  преодолеть  все
это -- раз плюнуть, пусть сам попробует!
     Отпустить  дочь в  первый  ее  бархатный  сезон  на курорт одну  или  с
подругой (Галина  Петровна  жару не  переносила  по причине гипертонии) Фома
Фомич и помыслить не мог.
     --  Поедет, значить, на курорт,  а привезет усложнение ситуации во всей
нашей династии, -- сказал Фома Фомич в минуту откровенности супруге.
     На просьбу дочери  о сведении на нет татуировок  Фома Фомич ответил  не
сразу. Он никогда не торопился с ответами и решениями.
     -- А где  это, ну, значить, русалочку мою ликвидировать? --  спросил он
дочь через недельку.
     -- Что  "ну", папуля? -- рассеянно  переспросила дочь,  примеряя  перед
зеркалом мини-юбочку, которую Фома Фомич своими руками вынужден был привезти
ей из вольного города Гамбурга.
     --  Тебя ясно спрашивают! -- рявкнул Фома  Фомич, раздраженный зрелищем
мини-юбки на своей Катеньке (на других  молодых  особах  они его  раздражали
меньше).  --  Где теперь с этой  пошлой  пакостью борются?! --  заорал  Фома
Фомич, употребив и несколько крепких слов.
     Катенька  --  интеллигентка,  так  сказать,  уже  во втором  поколении,
сдающая на пятерки экзамены за первый курс Текстильного института (за что ей
и  был обещан  бархатный курорт),  --  заткнула  пальчиками  ушки и  закрыла
глазки. Папулина стрельба тяжелыми снарядами ее не пугала, но шокировала.
     --  Перестань, папка, права качать!  --  сказала  интеллигентка второго
поколения. -- Поедешь в Институт  красоты. Это на бульваре Профсоюзов, возле
площади Труда, -- и с пленительной улыбкой  открыла глазки  и вынула из ушек
пальчики.
     И  от этой пленительной дочерней улыбки по лицу Фомы Фомича  скользнула
этакая  двусмысленная  ухмылка. Дочь  напомнила ему  супругу в  юном  виде в
первый послесвадебный год.
     Да, было в такой ухмылке Фомы Фомича что-то от сатира.
     Тем  более что  и некоторыми  постоянными  чертами  лица он смахивал на
Сократа. Кроме, конечно, лба.
     Известно, что Сократ был из простых  людей, имел лицо крестьянское, нос
картошкой,  а  по свидетельству  вечно пьяного  Алкивиада, похож был  то  на
Силена, то на  сатира Марсия. Так вот, если обрить с Сократа бороду и усы да
приплюснуть ему лоб до среднечеловеческого уровня, оставив нечто от Силена и
сатира, то очень близко  получится к  Фоме Фомичу Фомичеву: был в нем сатир,
был!
     Вы, конечно, понимаете, что никакой Сократ даже в ранней юности не стал
бы выкалывать себе  от сосков до пупка нимфу, а тем более не стал бы  ее, на
старость  глядя, уничтожать;  но  на  какие  только  сравнения  и  параллели
современный писатель не отважится, чтобы точнее и зримее донести до читателя
образ и облик любимого своего героя!

Одевшись в темный костюм (сразу после завтрака он решил ехать в город в
Институт красоты), Фома Фомич  навестил интимный  уголок  дачного участка. И
там,  под  росным кустом  уже отцветающей  калины, минут пять  обдумывал все
детали предстоящего дела. Например: стоит или не стоит сунуть докторше пачку
жевательной резинки "Нейви татто"? Жвачка,  вообще-то, была  бы в жилу.  Она
американского  производства, и ежели  наслюнить ее обложку и прижать к телу,
то  отпечатается вроде как татуировка -- пошлый, ненастоящий орел или фрегат
под всеми парусами. А ежели потом плюнуть на тело и потереть платком, то вся
пошлость легко исчезает.
     На завтрак супруга подала отварной картошки со сметаной. И  Фома  Фомич
покушал завтрак с удовольствием и аппетитом.
     Катька,  конечно,  к завтраку опоздала;  вышла,  зевая  и  потягиваясь,
сказала: "Гутен морген, предки!"
     По радио передавали что-то о спорте и Гренобле.
     Дочка уселась в качалку, взяла яблоко и спросила:
     -- Папуль, а Гренобль красивый город?
     Фома Фомич сказал, что Гренобль город небольшой, даже просто маленький.
     -- А у тебя окна в отеле куда были? На Альпы? -- спросила дочка.
     -- А я и не помню, -- признался Фома Фомич, подумав при этом, что самый
замечательный гальюн в ихних отелях хуже его будки под калиной.
     Поблагодарив супругу за завтрак, Фома Фомич от-правился по росной траве
в гараж.
     Автомобиль он  приобрел давно, но в силу мокрой профессии ездил мало. С
одной  стороны, это было хорошо, потому что "Жигули" выглядели новенькими. С
другой  стороны,  это было плохо,  потому  что Фома Фомич ездил неуверенно и
даже  иногда  с  большими страхами. Но все коллеги вокруг,  имеющие  дачки и
дочек  в  Лахте,  автомобилями  обзавелись и  сами  на них  ездили. И Катюша
доталдычила его  --  благомысленного  отца семейства  --  до таких чертиков,
что...
     Первым  препятствием был выезд из гаража  --  очень  узкий,  по причине
окружающих гараж труб  большого диаметра. Затем ворота, которые  в  этот раз
Фома  Фомич миновал удачно и  даже в сравнительно короткий срок -- минуты за
три-четыре.
     Створку ворот придерживала  дочка, вся такая свеженькая --  прямо бутон
розовый,  и  Фоме Фомичу захотелось ее  поцеловать, хотя  обычно он к  таким
нежностям расположения не имел.
     -- Запомнил,  папуль? --  сказала дочка.  --  Бульвар Профсоюзов. Рядом
ограда  такая  высокая,  а  на  ней   бюсты-скульптуры  негров.  По   ним  и
ориентируйся.
     -- Все будет гутен-морген! -- сказал Фома Фомич и покатил в город.
     Вопросы эстетики  Фому Фомича никогда в жизни  не волновали.  И  потому
само название заведения, куда он ехал -- "Институт красоты", маячило ему всю
дорогу как-то странновато, отчужденно  и несколько тревожно. И  он  старался
затушевать  его радиоприемником,  введя на  полную  мощность  "Кармен-сюиту"
Родиона Щедрина.
     Под "Тореадор!  Тореадор,  смелее  в бой!"  Фома  Фомич  миновал  дом с
бюстами  негров на бульваре Профсоюзов и с  облегчением убедился  в том, что
"Института  красоты"  рядом  нет.   Есть  обыкновенная  "84-я  косметическая
поликлиника".
     А когда в подвальном гардеробе он увидел привычные  кумачовые лозунги и
соцобязательства:  "Выполнить производственно-финансовый план 1974 года к 25
декабря! И на отдельных участках отделений план двух лет к 17 ноября!" -- то
и вовсе успокоился (на морском языке "вошел в меридиан").
     Выяснилось, что в этом учреждении положено платить  наличными и закон о
бесплатной медицинской помощи  в мире социализма --  в мире  эстетики уже не
действует.  "Сколько  сдерут?"   --   полюбопытствовал  в  уме  Фома  Фомич,
приглядываясь к обстановке, вникая в нее неторопливо, тщательно и осторожно.
     В гардеробе-подвале сновало взад-вперед порядочно  народу.  И не только
женщины, чего  Фома  Фомич тоже по дороге опасался,  но  и  мужчины,  и даже
военные.
     Гардеробщик сидел в пустом гардеробе, скучая  и томясь: погода была еще
теплая.
     Фома Фомич  просмотрел указатель  помещений,  одновременно  краем глаза
наблюдая гардеробщика.
     В первом этаже  поликлиники располагались: "Подводный массаж" --  нечто
профессионально   близкое   Фоме  Фомичу,  затем  "Кишечные  промывания"   и
"Грязехранилище" -- довольно далекие от его опыта заведения. И, чтобы зря не
путаться, Фома  Фомич  пошел к гардеробщику. Он всегда начинал  со швейцара,
ибо гордыней отнюдь не страдал.
     --  Значить, в  медицине  работаем?  --  так  начал Фома  Фомич. --  Из
фельдшеров небось? К старости-то фельдшерская работа  и  не под силу  стала,
угадал небось?
     Гардеробщик,  который   выше  медбрата  в  психиатрической  клинике  не
поднимался  даже в свои  звездные  часы, сразу  оживился.  А  Фома Фомич еще
подмазал его сигаретой "Пелл-мелл". Сам-то  не курил, но иногда баловался. И
на всякий -- такой вот -- случай пачечку иностранных сигарет при себе имел.
     -- Оченно  роскошное  помещение у вас тута, -- намеренно коверкая  и те
слова,  которые  он  мог  бы  произнести  правильно,  продолжал  Фома Фомич,
восхищенно оглядывая старинную лепку на стенах.
     -- Особняк купца Родоканаки, турок из Одессы,  -- объяснил гардеробщик.
-- Богато жил.  На широкую ногу.  В  процедурных кабинетах у нас на потолках
всевозможные старинные украшения -- и с голыми бабами и ангелами.
     -- А вот люблю людей расспрашивать, -- сказал Фома Фомич.  И не солгал.
Он действительно любил с людьми пообщаться. Даже уголовников всегда старался
разговорить, когда сводила его с ними судьба на восточных окраинах страны.
     Через пять  минут  Фома  Фомич уже  знал: 1)  Косметологи происходят из
венерологов. 2)  Все они  женщины,  но  если профессора, то  уже мужчины. 3)
Татуировки выжигают  электротоком, кусками десять  на десять сантиметров,  и
все это без бюллетня. 4) Когда в операционный день много выжигают пациентов,
то даже здесь, в подвале, ужасно воняет жареным  человечьим мясом. 5) И даже
человечьим  жареным жиром воняет,  ежели рисунок углубился в кожу глубоко, а
пациент толстомясый.
     Все  эти  детали гардеробщик сообщил Фоме  Фомичу с бодринкой в голосе,
чтобы поддержать  дух, помочь  новичку решиться на мероприятие. Но результат
пока получался противоположный.
     --  Дома  после сеанса  голый будешь  ходить,  -- про-должал информацию
гардеробщик.  --  Так  зарастает  скорее.  И смазываться  будешь  по  живому
пятипроцентным раствором марганцовки  -- самодезинфекция называется. В ей, в
марганцовке,  кислород заключается,  но  болеть будет  сильно. Сперва-то они
тебя заморозят,  да  и электричество  боль  убивает, а  дома  уже прихватит.
Температура  подскочит  -- не боле как до тридцати восьми.  Пирамидону купи.
Четвертинку засади. Но не боле.  А через десять дней следующий кусок жахнут.
Теперя  так.  Если у  тебя  украшения  эти очень замечательные, то иди прямо
сейчас в  шестой кабинет. Там такая Валентина Адамовна. Она для  диссертации
самые уникумы в альбом собирает. Ежели твои заинтригуют,  так и без  очереди
пропихнет, а сама наблюдать  будет и все такое, но сперва зафотографирует на
цветную пленку. У тя цветные картинки или монотонные?
     -- Монотонные, -- слегка крякнув, сказал Фома Фомич.
     --  Монотонные-то  подлые  -- потому  как  старинные. А раньше-то,  сам
знаешь, добротнее делали,  на  всю глубь.  Теперешние цветные  вовсе  просто
выводить. А  с монотонными в пятницу летчик-испытатель, герой настоящий, так
он  не  только в  обморок  брякнулся, но, прости,  друг, по  секрету  скажу:
описался!  -- восклицательным  шепотом закончил  информацию  гардеробщик. --
Полчаса отмачивали!
     Фома  Фомич  обдумал  информацию,  слегка  шевеля  при  этом  губами  и
почесывая за  ухом.  Он, вообще-то, предполагал,  что в век  космоса  и  НТР
процедура  уничтожения змея-горыныча  и  русалочки  будет  проще.  То  есть
настроен он был, как немцы перед блицкригом и "дранг нах остен". И некоторое
неприятное  неожиданное переживал  приблизительно  так  же, как немцы  после
разгрома под Москвой. Но духом не упал. И сказал гардеробщику:
     -- Я очень, значить, извиняюсь, но, кореш мой драгоценный, не описаюсь!
Не  на  того  напали. И  ты,  значить,  тут  пациентов  не запугивай, ты  их
вдохновлять должон, а ты...
     Гардеробщик обиделся и даже растоптал недокуренную "Пелл-мелл".
     -- Я очень,  значить, извиняюсь,  -- еще раз повторил Фома Фомич, а про
себя  подумал: "Ну и черт  с тобой, ну и  обижайся,  а за эту...  как  ее?..
Валентину Адамовну  (он имена и отчества всегда  хорошо  запоминал, если для
дела  надо)...  за эту  ценную  информацию --  спасибо. Теперь курс прямо на
шестой кабинет держать надо".
     Валентина Адамовна -- толстомясая, лет сорока, вся в золотых украшениях
и в  тапочках  на  босу  ногу, --  как только  Фома Фомич закатал рубашку на
животе, так сразу  засуетилась, помолодела  лет на десять, зарумянилась даже
от  возбуждения и восхищения. А когда Фома Фомич совсем обнажился, то...  то
все  организационные вопросы  оказались  решенными  моментально:  вне всякой
очереди, сегодня же начнут; все, что товарищ где-то и  от кого-то слышал про
ужасы (Фома Фомич, конечно, на гардеробщика не ссылался: еще тот, значить, и
пригодиться  может,  незачем  его   закладывать),  безобразно  преувеличено;
конечно, запах  неприятный, но она-то сама его всю жизнь нюхает, а ей молоко
за вредность не выдают; от жира, действительно, другой запах, но это как раз
и хорошо -- это как бы сигнал для врача, что пора остановиться  (по-морскому
"давать полный стоп"); в обморок,  действительно, мужчины падают, но это для
них типично:  а) потому что к боли непривычны,  ибо  никогда  не  рожают,  а
женщины -- рожают; б) в обморок падают  мужчины не  от боли, а те, кто плохо
новокаин  переносят  или вообще уколов  боятся (Фому Фомича за морскую жизнь
столько  кололи от тропических  лихорадок, холер, разных чум и тифов, что он
хотя  и терпеть уколы не  мог, но к ним привык); в) кое-где  его изображения
можно будет и не сплошь  выжигать, а только по рисунку, что вовсе не больно;
г) через полчаса его покажут  невропатологу  для консультации и одновременно
невропатолог, друг Валентины  Адамовны, его сфотографирует,  но без  головы:
все врачи дают клятву Гиппократа и тайны хранят свято.
     Медкарту Валентина Адамовна заполнила на Фому Фомича собственноручно. А
затем  попросила  посидеть четверть  часика.  Но  сидеть  не  у процедурного
кабинета, а  где-нибудь поблизости:  его потом проведут без очереди, но надо
так это сделать, чтобы очередь не развопилась.
     "Вот  вам, значить, голубчики, и гутен-морген,  --  подумал Фома Фомич,
проходя мимо  обыкновенных  записанных в  очередь,  имеющих рядовые,  пошлые
татуировки или не догадавшихся покурить с гардеробщиком в подвале пациентов.
-- С черного хода, значить, всегда тактичнее заходить, а вы тут и кукуйте до
петухов..."
     Беззлобно и благожелательно подумав так,  он нашел свободное местечко в
уголке под стендом с заголовком "О вреде самолечения" и  засел, отирая пот с
лысины,  -- в  стрессовые моменты  он иногда  потел  обильно.  Ничего в этом
хорошего, конечно, не  было,  ибо приходилось тратить  валюту  в инпортах на
противопотные жидкости. Кроме того, из массы специальных  инструкций,  в том
числе  и  "О   поведении  в  спасательной  шлюпке",  Фома  Фомич  знал  вред
потоотделения  (с потом  уходит  из  организма  соль,  и  вот  именно  из-за
обессоливания люди и отдают концы, а вовсе даже и не от жажды).
     Когда  Фома Фомич обильно потел, то невольно вспоминал эту инструкцию и
испытывал сожаление по той соли, с которой расставался.
     -- По  вопросу  потливости,  папаша, в  пятый  каби-нет, --  хрипловато
сказала Фоме Фомичу девица,  которая сидела рядом. Ее бесстыдные коленки он,
ясное дело, видел отлично, но глаз на девицу не поднимал -- еще не  до конца
оклемался  в  мире  эстетики.  А тут  уж  пришлось  поднять.  Рожа  у девицы
оказалась  такой же  бесстыжей,  как и коленки. По  роже  тянулся  от уголка
левого глаза до  середины  щеки  шрам. Шрам, ясное  дело,  был  заштукатурен
всякими пудрами. "Из приблатненных", -- сразу засек Фома Фомич.
     --  Где  ж  это  тебя,  пригожая,   значить,   подпортили?  --  ласково
поинтересовался он. -- И каким это, значить, перышком?
     -- А вот, папаша, и не перышкам, -- так же хрипло и высокомерно сказала
девица, -- обыкновенный коготь.
     --  Ишь  ты,  -- сказал Фома  Фомич,  --  чуть  без  глаза, значить, не
осталась. Коготь-то чистый был аль наманикюренный?
     -- Разбираешься, папаша, -- одобрила знания Фомы Фомича девица и в виде
награды  поддернула  двадцатисантиметровую  набедренную   повязку  к  самой,
простите, талии. И у Фомы Фомича даже в голове зашумело, как шумит от первой
рюмки после длительного сухого периода.
     -- Не фулигань, -- хрипло, но по-отцовски тепло попросил Фома Фомич. --
Расскажи лучше, как дело было, -- и подмигнул по-приятельски.
     Девица хохотнула и приспустила пояс стыдливости на пару дюймов.
     --  Седина в бороду --  бес в ребро,  -- неодобрительно  заметила дама,
которая сидела напротив в  шляпке с вуалью. Вуаль  была такая непроницаемая,
что напоминала паранджу.
     --  Лысина  в  голову  --  бес  в  ребро!  -- строго  поправила  девица
завуалированную даму, самим  тоном  давая понять, что их  разговор  с  Фомой
Фомичом их личное дело и она не допустит непосвященных в круг их интима.
     "Ну,  лысина у меня  еще не стопроцентная, --  подумал Фома Фомич, -- а
корни  еще такие ядреные, что  мне бы вас двух и на  один вечер не  хватило,
кабы я себя из рук выпустил..."
     И  это  не были пустые мыслительные  похвальбы, а абсолютная  истина --
корни у Фомича еще ядрились  на полный ход. Но в  данный момент он почему-то
чувствовал  необходимость  и пользу держать себя с ободранной когтем девицей
этаким  папашей.  Какой-то инстинкт подсказывал  ему  такую форму поведения.
Этот "какой-то инстинкт" в Фоме Фомиче был  звериной  силы и  спасал его всю
жизнь от лишних неприятностей.
     Иногда спросит сосед по самолету  или по купе: "Вы кто по профессии?" А
Фомич вдруг: "Счетоводом я,  мил человек, в совхозе". И сам не знает, почему
он  в данном разе не  похвастался и не  сказал:  "Капитан  я,  мил  человек,
дальнего плавания!"  И вот потом оказывается, что сосед-то  собирался его на
какую-нибудь роскошную провокацию дернуть -- на очко или преферанс, -- а как
услышал "счетовод  из совхоза",  так сразу и  пересел к  другому  пассажиру,
который с двумя институтскими значками на пиджаке в талию.
     Этот звериной силы инстинкт или внутренний голос опять же роднил Фомича
с  Сократом.  С  той  загадочной  особенностью великого философа,  которая в
сократической литературе обозначается термином "демонион" (то есть демон). К
демониону  Сократ,  как  и  Фомич,  имел  обыкновение  прислушиваться  еще с
детства, и  демонион даже в маловажных случаях удерживал его от неправильных
поступков, никогда  (что  в  случае Фомы  Фомича  Фомичева  особенно важно),
однако,  не  склоняя  философа  к  чему-либо  совсем   уж  определенному.  В
частности, как всем известно, внутренний  голос воспрещал Сократу заниматься
политической деятельностью. В последнем случае мы опять видим  схожесть Фомы
Фомича с Сократом, ибо капитану Фомичеву тоже хватало ума не залезать далеко
даже в пароходскую политику.
     Фома Фомич пошел делать этакого "папашу" именно потому, что сидел в нем
сатир,  но  сидел  в  глубоком  подполье,  загнанный  в  погреб  социальными
установками и служебным положением. Девица же сильно действовала  прелестями
--  произошло  какое-то  прямое попадание  ее  коленок в  сатирический центр
Фомича -- вот инстинкт-то, демонион, и сработал, уберегая от неприятностей.
     Ведь  за  сатирическую  приятность  мужчине  обязательно  надо  платить
неприятностью.
     Ободранная когтем подружки девица бесила в Фоме  Фомиче беса, но в силу
вышеизложенного   (и  свеженькой   гардеробной  информации  о  происхождении
косметологов  от  венерологов)  он  пошлого беса  намертво придавил.  Однако
коленки и  прочие прелести соседки вызвали  такое возбуждение, что  он вдруг
понес ей,  как возил через моря-океаны абсолютно все. Даже жирафов. И вот уж
кто плюется всегда не ко  времени, так это не верблюды, а как раз жирафы. Но
еще  хуже  возить  подсолнечные семечки.  Вот  везли три  трюма  семечек  из
Архангельска  в Одессу,  так  экипаж заплевал  пароход до  такой нетактичной
степени,  что  и  не  сказать.  Не  было,  нет  и  не  будет  больше  такого
заплеванного парохода нигде и никогда...
     --  А  что  самое  страшное  в  плаваниях  видели?  --  заинтригованная
рассказами Фомы Фомича, спросила дама с паранджой.
     -- Негра он видел, -- ответила за него приблатненная девица.  -- Негра,
с  которого  шкура слезала,  потому что он в Архангельске на солнце обгорел,
ясно? Вот и вам бородавки надо солнцем выводить! Только не в Архангельске, а
в тропиках!
     --  Не  груби, дочка, -- по-отцовски  заметил Фома  Фомич. --  Чего  на
культурных людей бросаешься?
     -- Привычка,  --  пожала плечами девица и поправила  бретельку на плече
под  прозрачным маркизетиком.  --  И  на тебя  брошусь, папаша, если себя  к
культурным относишь. Культурный! На когти погляди!  Да они  у тебя  пленкой,
как глаза у дохлой курицы, заросли!
     --  Что ж, вы от  старого морского волка еще  и педикюр потребуете?  --
спросила дама из-под вуалетки.
     --  С  такими  обгрызенными ногтями  человек  обязательно кого-нибудь в
жизни подсидит! Подсидел кого, морской волк? -- спросила девица.
     Фома  Фомич подумал,  что  никого  в  жизни  не  подсиживал,  а  если и
подсиживал, то  случайно, без  черных  замыслов. Однако  обрывать  девицу  и
злиться на нее не стал.
     На  почве врожденной рассудительности  и  жизненного  опыта он  каждого
встречного  и  так  и   сяк  поворачивал  и  обязательно  обнаруживал  самые
неожиданные качества: и полезные для него, Фомы Фомича, и неполезные. Потому
портить отношения с девицей по пустякам не стал и на пошлый выпад промолчал.
     --  Молодежь! Кошмар  теперь, а  не молодежь! -- вздохнула дама. -- Вот
товарищ,  --  она  даже  чуть  поклонилась  Фоме  Фомичу,  --  сразу  видно,
воспитанный  человек и  либерального духа,  никогда  без причины  хамить  не
станет. У таких бы сегодняшней молодежи учиться!..
     Здесь  приходится объяснить,  что  в  словарном богатстве  Фомы  Фомича
обнаруживались иногда  аномалии. На официальном языке, то есть на  суконном,
он  вполне терпимо  говорил.  Рассказчик, когда  можно  было употреблять  не
совсем  цензурные и жаргонные словечки, был даже неплохой. Отдельные  слова,
которые входят в "Словарь иностранных слов", тоже способен  был употребить к
месту  --  достаточно наскакался через  языковые  барьеры  с  лоцманами и  в
сикспенсах (заграничных универмагах). Но случались и досадные провалы.
     Например,  в  недавнем  рейсе  плыл  с  ним  в  качестве  пассажира  на
международную морскую конференцию  знаменитый  морской  юрист и начальник из
Москвы.
     Третий штурман на отходе чуть тяпнул сухонького. И московский начальник
говорит: "Вы  бы, молодой человек, поменьше  языком в рубке  болтали,  а  то
товарищ Фомичев уже вот-вот с цепи сорвется!"
     Фома  Фомич задумался минут на двадцать, решая  вопрос:  реагировать на
оскорбление  со  стороны  начальника  или  нет? И на двадцать  первой минуте
решился тактично все-таки выяснить: почему тот обозвал его собакой на глазах
всего   экипажа  и  при   исполнении  им,  капитаном  Фомичевым,   служебных
обязанностей?
     Несчастный  начальник даже смутился и битый  час  объяснял Фоме Фомичу,
что существует выражение  "держать себя в руках",  оно  аналогично выражению
"держать себя на цепи", и так далее, и тому подобное...
     В косметической поликлинике 1  84 Фома  Фомич очередной раз завалился в
языковую пропасть.
     --  Что это вы,  значить,  имеете в  виду под  "либеральным  духом"? --
спросил он не без мореного дуба в голосе.
     --  А то, что ты, папаша, оппортунист, -- дерзко объяснила (вместо дамы
с вуалью) вульгарная девица.
     Фома  Фомич  насторожился  и  так глубоко задумался,  что  лик  его уже
перестал смахивать на Сократа. И чем-то напоминал царя Додона.
     Про  оппортунистов  Фома  Фомич  был  наслышан  достаточно  и  в  таком
политическом заявлении дамы усмотрел прямую провокацию.
     -- А  вы, мадам, -- наконец сказал Фома Фомич, -- в таком случае, гм...
обыкновенный недобитый петлюровец!..
     И бог  знает, чем бы  все это кончилось, если бы в коридоре не  запахло
жареным  человеческим мясом,  а из процедурной не донесся бы  нечеловеческий
вопль.
     Дама  с вуалеткой  заткнула  уши  пальчиками  (точь-в-точь, как  Катюша
давеча), вскочила со стула и бросилась на выход.
     -- Слабонервная, -- прокомментировала ей вслед приблатненная девица. --
Такие  и  в гроб все  в  бородавках ложатся. За  красоту,  либерал, и  муки
принимать надо. Я вот третий  раз штопаться  буду. Уже в  стационаре лежала.
Обещают  так залакировать, что  комар носа не подточит... Расскажи,  папаша,
чего еще. Вот в Париже бывал?
     Нельзя   сказать,  что  запах  и  вопль   произвели   на  Фому   Фомича
успокаивающее  впечатление,  но  ему  перед  девицей  невозможно   было  это
показать. И он рассказал, что недавно  ездил в  Париж.  И даже в поезде. Как
один  из  самых  перспективных  капитанов  в  пароходстве  был  отправлен  в
командировку на специальный французский тренажер. И  все это правда была, но
девица не поверила, хохотала от души, весело и от избытка чувств щипала Фому
Фомича за пиджак на плече.
     --  Тише  ты,   тише!  --  урезонивал   Фома   Фомич  девицу.  --  Люди
оборачиваются! Знаешь, дочка, кого мне напоминаешь? -- задушевно спросил он,
когда девица  успокоилась. -- Плавает  у меня буфетчица.  Сонькой зовут,  --
начал  он новую  историю,  зажав руки между  колен (любимая поза в отпускные
домашние вечера у телевизора).  -- Плавает,  значить, буфетчица. Сонька,  по
фамилии  Деткина.  А  матросы ее  "Сонька  Протезная Титька" кличут. Хотя  и
никаких протезов  там, значить, и  не числится:  жаром  от ее титек на  милю
полыхает.  Но  язва  девка.  Одно  и  есть  положительное  --  рыбу  готовит
замечательно.  Ежели где  рыбки  добудем,  так она  повара всегда  замещает.
Только Соньке доверяю рыбку. Охочий до нее. Да. До рыбки охочий, значить...
     -- Почему "протезной" прозвали? -- с большим интересом спросила девица.
     -- А не дает  никому проверить -- вот они и  прозвали, -- объяснил Фома
Фомич. -- Коварная и языкатая. Старпома зовут Арнольдом  Тимофеевичем, а она
его Степаном  Тимофеевичем --  Разиным,  значить. Он  возмущается, кричит на
весь  пароход:  "Арнольд  я!  Арнольд!  А не  Степан! "  -- "Вы, -- она  ему
объясняет, --  такой  смелый, как  Степан Разин  или  даже Котовский,  вот и
путаю..." А  Тимофеич-то мой, чего  греха таить,  трусоват,  но документацию
ведет замечательно...
     -- Сколько ей, Соньке? -- спросила девица.
     -- Двадцать исполнилось.
     -- И ни разу хахаля не было?
     -- Чуть было один не определился. В Триполи  стояли. И у  Соньки хахаль
определился  -- журналист из морской газеты с нами плавал. Ну,  из Триполи в
Вавилон  помполиты  всегда  экскурсии  устраивают.  Автобус заказали.  Перед
отъездом  Сонька опять  Тимофеича Котовским  или  Разиным обозвала.  Он -- в
бутылку,  прихватил  ее на крюк, она  тоже шерсть  подняла, да. Ну, задробил
старпом  ей  экскурсию.  И тогда,  гляжу, хахаль  тоже  не  едет  -- любовь,
значить,  и  круговая порука.  Ладно. Поплыли в Англию.  Кто-то пикантно мне
намекает, что, значить, желтеет Сонька.
     Вызываю на тет-тет.
     Так и сяк,  говорю, голубушка моя любезная.  Тактично  интересуюсь: ты,
мол, не беременна, ядрить тя в корень?
     Может,  думаю,  ее  на  аборт  придется,  так  мне  потом  от  валютных
сложностей и неприятностей не очухаешься. Нашим-то судовым врачам запрещено.
     -- А она чего? -- с нетерпением спросила приблатненная девица.
     -- А она: "Как смеете про меня так пошло думать?!" -- "А чего, говорю,
желтеешь? Мне-то, значить, из поддувала слухи доходят, что тебя и на соленое
потянуло. Я, говорю,  заботу проявляю, по-отцовски, а  ты  все  мне подлости
хочешь, -- травим,  значить, здесь  тебя, а я по-отцовски переживаю, у меня,
значить, дочка как раз такая..."
     -- Товарищ  Фомичев! В десятый  кабинет!  --  разда-лось  под  высокими
сводами особняка одесского турка Родоканаки.
     И  приблатненная девица так и осталась в неведении  о дальнейшей судьбе
Соньки Деткиной, ибо на  обратном пути, как мы увидим, Фома Фомич  ни  с кем
уже беседовать был не в состоянии.

Валентина   Адамовна   и  старик  невропатолог  попросили  Фому  Фомича
раздеться до трусов.
     Он смог раздеться только до кальсон.
     -- Ничего, не переживайте, -- сказала Валентина Адамовна. -- Мы здесь и
не такие гоголь-моголь видели. Засучите кальсончики на той конечности, где у
вас змея, а где нет, там можете не засучивать.
     Затем старик невропатолог поставил уникума в  конус света  рефлекторной
лампы  возле   откидного   хирургического  кресла.  И  пошел-поехал  щелкать
фотоаппаратом.  Оптическая  насадка  на  аппарате  напоминала  трубу ротного
миномета -- специальная насадка для крупномасштабного фотографирования.
     -- Личность-то не попадет? -- на всякий  случай еще раз поинтересовался
Фома Фомич.
     --  Нет, нет!  Обязательно  без  головы  выйдете,  то  есть будете,  --
мимоходом успокоил пациента невропатолог-фотограф. --  Но, должен  заметить,
Валентина Адамовча, пациент уже в возрасте. И с нервишками не все в порядке.
Обратите внимание,  как он на щелчки спускового  механизма реагирует. Думаю,
он у вас при сильном болевом шоке приступ стенокардии закатит. Такая древняя
наскальная живопись -- это вам не банальные оспенные следы или бородавки...
     -- Да,  --  легко  согласилась  Валентина Адамовна. -- А мы вот Эммочку
попросим с ним заняться. Она молоденькая, нервы хорошие...
     --  Рыжая? В брюках? Практиканточка?  --  спросил старик  невропатолог,
отвинчивая с фотоаппарата минометную трубу.
     -- Нет. Брюнетка. Вторую неделю тренируется, и  рука у нее  твердая, --
сказала Валентина Адамовна.
     Беседовали медики так, как  нынче у  них  и принято, то есть не замечая
пациента.
     Сегодняшняя  наука установила, что чем больше наш брат будет, например,
знать о своем  раке, тем  сильнее  будет  ему  сопротивляться, а внутреннее,
духовное, психологическое сопротивление и аутотренинг играют  в  безнадежных
случаях огромную роль в деле улучшения духовного настроя бедолаги.
     -- Я  очень,  значить,  извиняюсь,  но...  --  начал было  Фома  Фомич,
испытывая  нарастающее  опасение за близкое  будущее.  Он  хотел со  смешком
сказать несколько слов на тему  практикантов (на них вдоволь  нагляделся:  в
каждый  рейс какого-нибудь  практиканта подсовывают,  а  тот и нос  от кормы
отличить не  может). Затем собирался  попросить Валентину Адамовну самолично
начать процедуру,  но она  после фотосеанса  абсолютно  утратила  к  уникуму
интерес, перевела свет рефлектора на кресло и велела пациенту туда садиться.
Сами же невропатолог и косметолог покинули кабинет.
     Фома  Фомич сел в  холодное  кресло  и убедился в том, что и правая (со
змеем-горынычем)   ляжка,   и   левая  (без  украшений)  мелко   и  противно
вздрагивают. Вздрагивали и коленки. А из подмышек запахло мышиной норой.
     "Использовала, сука, и продала", -- с  горечью на людскую пошлую натуру
подумал Фома  Фомич, по телевизионной  привычке  засовывая кисти  рук  между
коленок и судорожно сжимая последние.
     Было тихо.
     За  окном  кабинета качались  верхушки  бульварных  лип.  На  старинном
мраморном   подоконнике,  намертво   в  него  вделанная,  стояла  буржуйская
мраморная  ваза с золотым антуражем в  виде  лир. А  на потолке -- прав  был
гардеробщик  -- резвились  вовсе почти обнаженные ангелы,  а  может быть,  и
амуры.
     "Все Катька придумала! -- вдруг  мелькнуло у Фомы  Фомича. -- А сама  к
отцу  как?  Только  и поцелует  да  прижмется,  коли  ей заграничную  тряпку
приволочешь,  а  так и  нет  никакого  беспокойства и переживания за отца...
Супруга тоже  хороша...  Раньше-то ревновала, волновалась,  значить, а нынче
что? Успокоилась. И в  рейс  проводить  не придет --  гипертонии да мерцания
разные...  Они на  пару меня и  сюда  загнали,  а потом  и  в гроб, значить,
загонят..."
     Влетела чернявая шустренькая практиканточка Эммочка.
     --  Ну-с,   как  мы   себя   чувствуем?  Отлично  мы  себя   чувствуем!
Действительно уникальные изображения! Ну-с, соски пока трогать не будем,  --
запела-заговорила  Эммочка. -- Корвалольчик приготовим на всякий пожарный...
А вы откидывайтесь, откидывайтесь, не стесняйтесь...
     -- Как бы,  значить,  копыта не  откинуть, --  пошутил Фома  Фомич,  не
решаясь  откинуться  на спинку  и  наблюдая,  как Эммочка  готовит  шприц  и
громыхает всякими другими жутковатыми металлическими причиндалами.
     --  Отлично  мы себя чувствуем!  Отлично! -- пела-говорила  Эммочка. --
Молодцом  мы  сидим!  Молодцом!   Все  бы   так!..  Где   же  моя  сестричка
запропастилась?.. Ладно,  черт с ней,  и без нее вначале обойдемся... Небось
за мороженым помчалась... А мы мороженое любим? Любим мы мороженое, любим!..
Головку-то  запрокиньте, зачем вам на иглу глаза  пялить, укол  как  укол --
обыкновенный  новокаинчик...   Вот   мы   с  хвоста   и   начнем   русалочку
ликвидировать... Она у нас вся сплошь  штриховая,  русалочка наша,  с нее  и
начнем...  Ну вот,  укольчик-то уже  и  позади! Отлично мы  себя  чувствуем!
Отлично!  Сразу видно, что алкоголем  мы не злоупотребляем... Да запрокиньте
вы голову, черт возьми! Кому сказано?! Сейчас вам в нос такое  ударит,  а вы
его  туда  сами  суете!.. Уникум, просто уникум! Первый  раз  вижу, чтобы  у
мужчины так  мало  шерстки  на  груди было!  Красота --  брить  не  надо!  А
отдельные волосики мы поштучно  щипчиками и  повыдергиваем! Быстрее будет...
Вот мы их повыщипываем, потом спиртиком протрем и приступим... А чего это мы
побледнели-позеленели? Ай-ай-ай! Такие мы уникумы, такие мы  герои!  И вдруг
посинели...
     "Вот те и гутен-морген",  --  подумал Фома  Фомич, откидываясь вместе с
креслом куда-то в космос.
     И  это   было  его  последней   мыслью,  если  такое  абстрагированное,
мимолетное мелькание можно назвать мыслью.
     Пещерные рисунки остались в полной неприкосновенности.
     А  через полчасика  благоухающий  спиртом,  корвалолом  и валерианой  с
ландышем Фома Фомич покинул особняк одесского турка Родоканаки.
     Почему-то  вынесло его  из 84-й косметической поликлиники  через черный
ход -- туда сильнее сквозило.
     По дороге к черному ходу он угодил в  грязехранилище  и  еще куда-то, а
затем уже очутился в милом и тихом дворовом скверике.
     Автомобиля  Фомы  Фомича в скверике,  естественно,  не  было,  так  как
оставил он "Жигули" на бульваре Профсоюзов возле дома с бюстами негров.
     Негритянских бюстов Фома Фомич тоже не обнаружил.
     Голова у него кружилась,  и сильно тошнило. Но на свежем воздухе  минут
через пять уникум  взял себя в руки, или  посадил на цепь, и нашел  дворовую
арку,  через  которую  окончательно выбрался  из  мира  эстетики на  бульвар
Профсоюзов,  пришептывая по своей  давней  привычке: "Это,  значить,  вам не
почту возить!"
     Забравшись в автомобиль, Фома Фомич обнаружил, что из поля зрения исчез
сегмент окружающего пространства: спидометр он на приборной доске  видел,  а
часы, которые  рядом со спидометром, не видел. Или  липу на бульваре отлично
видел, а фонарь рядом напрочь не замечал.
     Но такое с глазами Фомы Фомича уже случалось от сильного испуга. Бывало
и похуже: вместо  натурального  одного встречного танкера  прутся сразу  два
кажущихся...
     В машине Фоме Фомичу нестерпимо захотелось зевнуть --  во всю ширь,  со
смаком,  --  но  зевок  как-то  так  не получался,  сидел  внутри, наружу не
вылезал. А без зевка не удавалось вздохнуть на полную  глубину. И Фома Фомич
с  полминуты  сидел, ловя  воздух ртом и пытаясь зевнуть, вернее,  вспомнить
движение  челюстей при  зевании и насильственно совершить  этот  акт, но  не
получалось.  И он уже начал задыхаться  и пугаться  задыхания, когда наконец
зевнулось.
     И он  сразу  опять  спазматически и  с  наслаждением  зевнул,  и  слеза
блаженно покатилась по щеке. И  он,  найдя,  вспомня способ, который помогал
вызвать зевок,  все зевал  и  зевал  и  плакал  негорючими,  бессмысленными,
неуправляемыми слезами  -- это  выходило  из  Фомы  Фомича давеча  пережитое
страшное.
     "Я  те  дам  курорт! Я те такой бархат выдам, сукина  дочь! Я те такого
молодого человека пропишу!  Я те...  Ты у  меня картошку весь бархат  будешь
носом копать! Вот те и будет гутен-морген!"
     К такому  выводу пришел Фома Фомич,  заводя мотор и  отшвартовываясь от
поребрика. Ему надо было еще заскочить  в порт, чтобы  выдавить из капитана,
принявшего судно, сто девятнадцатую  записку-расписку за несуществующую  или
ненайденную документацию.
     В том, что  он такую расписку-записку выжмет, Фома Фомич не сомневался,
так как капитан-приемщик  был  из  интеллигентов уже  третьего  поколения  и
вообще, значить, порядочный дурак и слабак.
     И  когда Фома  Фомич  представил, как он  будет обводить  вокруг пальца
молодого  карьериста-специалиста,  настроение  улучшилось. И  даже невтерпеж
стало  скорее  добраться  до  судна  и  развеять  кошмар  давеча  пережитого
привычно-обыденным.
     Но все  произошло вовсе даже не привычно и не обыденно,  потому что  на
контейнерном терминале Фома Фомич со скоростью шестьдесят километров насадил
свои   "Жигули"   на   клыки   автопогрузчика.   Или   (что,   по   принципу
относительности, то же самое)  автопогрузчик всадил могучие полутораметровые
клыки в борт "Жигулей".
     Причинами  происшедшего  можно  считать:  а)  недавно  пережитый  Фомой
Фомичом стресс;  б)  нарушение правил  движения автотранспорта на территории
морского  порта,  которое  последовало  вследствие движения  с недозволенной
скоростью других четырехсот "Жигулей", отправляемых на экспорт в  порт Гулль
на борту теплохода типа "ро-ро" (скорость экспортных автомобилей по аппарели
судов типа "ро-ро" должна быть равна пяти километрам в час, но ни один шофер
при  такой  скорости  не  выполнил  бы  план,  почему  все  шоферы-загонщики
автомобилей  носятся  между  контейнерами  и  по  аппарели   с  космическими
скоростями  или   уж,  если  не  гиперболизировать,  со  скоростью   молодых
леопардов).
     Фома Фомич попал в круговерть молодых леопардов и  понесся  куда  глаза
глядят, а не к своему пароходу. При попытке  свернуть из круговерти  за угол
очередного штабеля контейнеров он и насадился на клыки автопогрузчика.
     Водитель автопогрузчика был  опытным портовым работником,  но никогда в
подобные  переплеты  не попадал.  Когда прямо перед  его глазами возникла (в
кошмарной близости) физиономия Фомы Фомича -- а физиономия последнего в этот
момент заинтересовала бы даже мастера фильмов ужасов Хичкока, --  то, вместо
того  чтобы  бережно извлечь  клыки из  "Жигулей"  при помощи  заднего хода,
водитель дернул что-то не то, а сам выпрыгнул для оказания экстренной помощи
Фоме Фомичу.
     В   результате   этих   недоразумений  клыки   погрузчика  поползли  по
направляющим  вверх, а "Жигули" начали  подниматься над плоскостью истинного
горизонта со скоростью метр за двадцать секунд.
     Пока водитель  залезал  обратно  в  будку  и  дергал  рычаг в  обратном
направлении, Фома Фомич достиг пика.
     Его взору вдруг открылась вся необъятная  территория родного порта, ибо
"Жигули" и драйвер оказались выше всех контейнерных штабелей вокруг.
     И в этот пиковый момент произошло еще два собы-тия, хотя хватило бы для
полной  катастрофы и одного:  1) у автопогрузчика  обломался клык; 2) железо
"Жигулей" над другим клыком порвалось с легким шелестом папиросной бумаги.
     Автомобиль, совершив в воздухе кульбит, упал на крышу.
     Фома Фомич -- на голову, то есть стал на попа.
     Осенние  облака,  грязные и понурые, которые  толпились над портом, как
алкоголики  у  закрытого  пивного ларька,  наблюдали за  катастрофой  вполне
индифферентно.
     От портовой воды возле терминала пахло мокрой бочкой и половой тряпкой.
     Но  прибывшие  представители ГАИ  и портовой  охраны,  склонившись  над
потерявшим сознание Фомой Фомичом, обнаружили  один запах -- спирта.  Легкий
добавочек валерианового запаха еще больше прояснил для представителей власти
общую картину, ибо давным-давно наивные русские пьяницы стараются перешибить
запах алкоголя пошлой валерианой...