Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


Мурманск



-Мурманск
МУРМАНСК
17.00. Аэродром Мурмашей.
     Плюс шесть градусов.
     Низкие тучи над согбенными сопками.
     Клочья снега у вершин.
     Барак-аэровокзал  без изменений. Одноэтажное  синее деревянное сарайное
сооружение. Тошно его видеть.
     Автобус зато шикарный. Едем быстро.
     Старые знакомцы  валуны. Опившаяся  болотной  водой трава  и  девонский
плавун-папоротник.
     Опившаяся болотной водой трава -- ядовито-зеленая. Это последний вскрик
зелени перед тем, как она начнет исчезать. Это как румянец чахоточного.
     Низкорослые деревца.  Лиловые доски снегозадерживающих  щитов.  Лиловые
столбы  древних линий электропередач.  Лиловые горбы сопок, лиловые тучи над
ними.
     Лиловое  и  ядовито-зеленое -- красивое сочетание, но  это та  красота,
которую оцениваешь,  а не любишь.  Намек  на  любовь  может мелькнуть,  если
думаешь о том, как записать пейзаж. Но  когда просто смотришь  на него, душа
молчит.
     18.00. Вырываемся из кручения между сопок к берегу Кольского залива.
     Прибрежный поселок. Автобус тормозит. Кого-то высаживаем.
     Ничего не узнаю вокруг. Щемящее настроение.
     Отсюда первый  раз  по тревоге  ушел на  спасательную  операцию.  Здесь
первый раз спустился под воду.
     Возле автобуса крутятся собаки.
     Тогда, на приходе со спасения, полярной ночью, в пургу, на причале  нас
тоже  встречали  собаки. Женщины не приходили встречать. Или им запрещалось,
или они ко всему привыкли. Только жена  старшего лейтенанта Ханнанова иногда
встречала.
     Близко не  подходила. Ханнанов  стыдился сантиментов жены. Она работала
зубным врачом.
     Ее силуэт  в ночной пурге, пробитой  мощным лучом  прожектора, и силуэт
часового на причале, и  собаки -- прыгают,  радуются, знают, что мы их скоро
покормим...
     18.30. Исковерканная новостройками земля и холодная грязь Мурманска.
     Высадка  у железнодорожного  вокзала. Очередь на  такси, но  небольшая.
Занимаю очередь.
     Выпиваю  кружку  прекрасного  кваса  и  звоню  из  автомата  диспетчеру
"Трансфлота". Автомат нормально срабатывает с первой попытки.
     "Державино" на подходе. Отдает якорь около двадцати часов.
     Еду в такси к морскому вокзалу.  Таксист шипит и презирает за маленькое
расстояние  поездки.  Проезжаем под  носом  "Вацлава  Воровского".  "Значит,
ночевка  для меня обеспечена", -- на  всякий случай отмечаю я, ибо пока твое
родное судно не станет на якорь в  натуре, с ним все может случиться: имею в
виду задержку лесовоза "Державино" на орбите вокруг Скандинавии.
     19.00. Сдаю вещи в камеру хранения.
     Сижу   на  скамеечке  на  пассажирском   причале   прямо   перед  носом
белоснежного лайнера. Он в отличном порядке. Только  клюзы ободраны якорями,
и под ними натекла ржавчина.
     Солнце вспыхивает в  просвете между тучами и лиловыми сопками западного
берега Кольского залива. Прямо мне в лицо. Хорошо,  когда солнце. Штук  пять
голубей  шатаются  вокруг скамейки. И какой-то  сильно пьяненький  гражданин
плюхается рядом, просит закурить.
     К  пьяненькому  подходит  элегантно,  по-заграничному   одетая  дама  и
энергично бьет  его  по  голове опять же заграничным зонтиком, приговаривая:
"Хрясь! Хрясь!"
     Гражданин не сопротивляется, только закрывается руками.
     И я вдруг решаю не пить весь арктический  рейс. Уж  больно тяжкая сцена
разыгрывается в самом начале пути.
     Иду в  буфет морвокзала  и ем холодную котлету,  пью  тепловатый  кофе.
Трезвость. Ни тебе аванса, ни пивной...
     21.00.  Поехал  рейсовым  катером на  рейд Мурманска.  Судов  скопилось
много. Улитками впились в штилевую, летнюю гладь Кольского залива.
     Отлив.
     И запах отлива, осыхающего морского дна.
     "Державино" выглядит замызганно. Но морда у кобылки славная, доверчивая
и  добродушная. Шпангоуты  кое-где уже обмяты. Увы,  скоро они  будут обмяты
куда рельефнее.
     Вся палуба в  контейнерах, на контейнерах переходные  мостики к баку  и
два красных  пожарных автомобиля.  Скоро мрачно-монотонные улицы  чукотского
Певека украсятся  ярко-веселыми машинами...  Интересно, радуются современные
мальчишки пожарам, и вою пожарных машин, и  их  боевому,  тревожному пролету
сквозь перекрестки?.. Ничего-то я не знаю о современных мальчишках...
     Первый  человек  на  борту  "Державино"  --   девица,  остро,   заметно
пригоженькая. Сидит верхом на чемодане возле траповой  площадки.  В джинсах.
Рядом саксофон. Или какая-то другая труба.
     -- Где вахтенный матрос?
     -- Сейчас придет. Я подменяю. Катер скоро вернется?
     -- Минут через двадцать. Кто из штурманов на вахте?
     -- Старший помощник.
     -- Позовите его, пожалуйста. Я дублер капитана на время Арктики.
     Она нажала тангетку звонка, но не встала с чемодана.
     -- Может, вы представитесь?
     -- Буфетчица. Соня. Списываюсь.
     Это и  так ясно было, что она списывается. И еще мне было  ясно,  что я
ретроград. Ибо поймал себя на  том, что,  как человек в  футляре, не одобряю
позу женщин "верхом" -- будь это на чемодане, велосипеде  или  лошади и будь
они в джинсах или даже в ватных штанах.
     -- Как звать старпома?
     -- Спиро Хетович.
     Спиро... в "Листригонах" Куприна есть Спиро. Греческое имя...
     -- Он грек?
     --  Нет,  албанец.  Простите, я волнуюсь  перед  разлукой и  потому все
спутала. Капитан у нас албанец. А он русак, заяц-русак. Вон идет, -- кивнула
она  кудрявой головкой на высокого, вернее,  длинного и  сутулого  человека,
который не так шел, как плелся по палубе. Ему было далеко за пятьдесят.
     Девица, глядя на зайца-русака, начала безмолвно гримасничать. Ее личико
передернула судорога,  тик, пляска святого  Витта,  беззвучный сардонический
смех.
     -- Приветствую вас, Спиро Хетович, -- сказал я и представился.
     -- Она вам так  меня назвала? -- спросил старший помощник,  старательно
отводя  глаза  в сторону от бывшей  буфетчицы. -- Пошлая  шутка. Меня  зовут
Арнольд Тимофеевич Федоров.
     -- Простите, -- сказал я.
     Девица  прыснула. А я наконец догадался, что "Спиро Хетович" происходит
от спирохеты.
     -- Чтобы хулиганить под занавес, не надо мужества,  -- строго сказал  я
девице. Мелькнул в ней сквозь красивую внешность  легкий цинизм. Впрочем,  и
роза покажется циничной, если ее засунут в неподходящий букет.
     -- Для  вас приготовлена  каюта помполита,  -- сказал старпом, когда мы
пошли в надстройку. -- Его не будет.
     --  Первые помощники  перед ближним каботажем  часто  прихварывают,  --
сказал я.
     Арнольд Тимофеевич явно не одобрил  мое  замечание. А  дело в том,  что
Арктика  ныне в  век  НТР  совсем  не то, что  в  век "Челюскина". И  потому
помполиты считают, что раз тут  не заграница,  то и  без них обойтись вполне
можно.
     -- Ключ у стармеха, -- сказал Арнольд Тимофеевич. -- Иван  Андриянович.
Вы с ним плавали. Капитан на берегу. Супругу встречает. Она с нами поплывет.
По специальному разрешению кадров. По персональному разрешению, -- последнее
он подчеркнул с гордостью за капитана.
     Вслед нам от трапа донесся звонкий и дерзкий девичий голосок:
     -- Ведь командор  повесить  уже хочет Фрондозо на зубцах высокой башни!
Без права! Без допроса! Без суда! И вас здесь та же участь злая ждет!
     Я посчитал  эту  декламацию предупреждением в  свой адрес. И неожиданно
ощутил сожаление от того, что эта Соня не идет в рейс. Даже нечто такое, как
ощущаешь  в юности,  когда  чужой  и  неприятный  парень  на  танцах  уводит
вальсировать твою избранницу.
     Встреча с Андриянычем оказалась теплой. А когда-то не ладили.  Я только
начинал становиться торговым моряком,  работал вторым  помощником,  ошибался
много, вероятно, испытывал комплекс неполноценности, а такой комплекс мешает
не только самому, но и соплавателям.
     Андриянычу пятьдесят восемь.
     Хорошенький  получается средний  возраст старшего командного состава на
"Державино"! Я оказываюсь самым молодым.
     Андрияныч открывает апартаменты. Дурацкая каюта -- койка возле дверей и
нет столика у изголовья. Значит, пепельницу и предсонную  книгу -- на  стул.
Но  стулья на  качке улетают к  чертовой  матери.  Вспоминаю,  что девяносто
процентов рейса пройдет во льдах. Там качать не  будет.  Тогда бог с ним, со
столиком у изголовья. Зато  каюта  просторная. Ходить из угла в  угол  будет
можно.
     Андрияныч приглашает на чай. И отправляется его готовить.
     Незаметно мы уже перешли на "ты".
     Вспоминаю  его прозвище: "Ушастик" -- за большие  оттопыренные уши  при
маленьком росте и чрезмерном любопытстве к личной жизни окружающих. Моряк  и
механик отличный.
     Осматриваюсь.
     На  полках в шкафчиках, в рундуках,  в  диване  -- тысячи политических,
профсоюзных, комсомольских брошюр.
     Близко за окном  каюты  виден грузовой  контейнер. На торце  контейнера
марка иностранной фирмы -- голенькая женщина с кругленькими бедрами сидит на
фоне моря с факелом в руке, у  ног дамочки петух в боевой позе, на горизонте
-- парусник, внизу крупными буквами "ВЕРИТАС". Очевидно,  "истина" -- так я,
во всяком  случае,  считаю, ибо  есть  "ин  вино веритас"  и есть  старинная
страховая компания с таким названием.
     Дамочка, петух и парусник будут попутчиками до самой Чукотки.
     Пью  чай с вкусными гостинцами у Андрияныча. Семейство провожает  его в
море соленьями и вареньями.  Вспоминаем, естественно,  совместные подвиги  в
прошлом.
     Главный подвиг -- чисто мифологический.
     Дело в том, что Андрияныч в конце какого-то долгого рейса решил продуть
фановую магистраль. И попал с этим мероприятием в конфуз.
     Согласно  спецположению, эксплуатация магистрали -- старпомовское дело,
но заведует  им  четвертый механик, а отвечает в целом за  все "машина",  то
есть "дед".
     Технология прочистки магистрали  проста. Надо перекрыть гальюны  -- это
дело палубы. И дать в магистраль давление -- это дело "машины". Тогда дрянь,
застоявшаяся в трубах, будет вышвырнута за борт на радость рыбам.
     Старпом  возражал  против  мероприятия,  ссылаясь  на  отсутствие  схем
магистрали. И Иван  Андриянович принял всю ответственность. Он не сомневался
в успехе.
     На каждый гальюн выделяется человек, который на всякий случай следит за
поведением стульчака. Иван Андриянович обошел судно и убедился в том, что на
страже бодрствуют моряки, которым такое занятие,  вообще-то, было куда более
приятно, нежели мазать кисточкой ржавый борт. Андрияныч не заглянул только в
свой  персональный  каютный  санузел.  По  принципу:  сапожник   без  сапог.
Удовлетворенный проверкой,  он  спустился в  машину,  чтобы лично руководить
продувкой.
     Когда все это дело продули, я как раз направлялся на ужин в столовую. И
теперь могу  сказать, что  видел,  вослед за Гераклом,  Авгиевы конюшни. Они
находились  в каюте старшего  механика. Причем густая  жидкость  затопила  и
рундук,  где хранился рулон гипюра, купленного в Сингапуре в подарок любимой
супруге.
     -- Викторыч!  --  проревел Иван  Андриянович,  заметив мою  старательно
сочувствующую, гнусную рожу (нос я  зажимал в  горсти  правой  руки со  всей
возможной силой -- как жмут резиновый эспандер).
     -- Виктор Викторович! --  ревел стармех, хотя  обычно он говорит тонким
дискантом. -- Если вы об этом в газету напишете, я вас жизни лишу!
     Он  имел  в  виду  стенгазету   "Альбатрос",  которую  я  с  омерзением
редактировал.
     -- В газету не буду, Иван  Андриянович, --  уклончиво  прогнусавил я  и
подло хихикнул, намекая на то, что использую эпизод большим тиражом.
     Конечно, и наши женщины, и дедовские мотористы  предложили (правда, без
чрезмерного энтузиазма)  помощь  Ивану  Андрияновичу.  Но у него был морской
характер.
     -- Сам, маслопупый дурак, виноват, сам расхлебывать буду, -- сказал он,
разделся до трусов и полез в конюшню.
     Когда  все лишние зрители убрались  в столовую команды на кинофильм  "Я
шагаю по Москве", я тоже разделся до трусов и пошагал к деду.
     Мы вычистили конюшню в четыре руки...
     Любое  прошлое  сближает  людей. А тем  более воспоминания  о  подобном
происшествии, с которого мы начали беседу.
     На  "Державино"  у Ивана Андрияновича  в спальной  каюте  по  диагонали
натянуты  были  проволоки.  Я  удивился:  зачем? Оказалось, он  заразился  у
капитана любовью  к вязанью и плетет  замысловатые,  оригинальные авоськи из
морских веревочек-каболок. На  проволоках он распинает их в начальном  этапе
производства.
     -- Супруга в магазин с такой соленой авоськой пойдет, меня лишний разок
вспомнит, -- объяснил Андрияныч.
     Он  явно  недоволен, что  драйверу  Фомичеву  разрешили  взять  жену  в
арктический рейс, а ему нет. Ушастик знает Фому Фомича как облупленного. Тем
более и дачи у них в Лахте рядом. И  очень тянуло  Ушастика выложить мне про
Фому пикантные сведения,  но пока только предупредил, чтобы я не заговаривал
с  капитаном об автомобилях,  шоферах,  особенно  пьяных шоферах,  и  трубах
большого  диаметра. 1)  Около  года  назад  Фомичев  попал  в  автомобильную
катастрофу и разбил свои "Жигули".  2) Около  пяти  лет назад пьяный шофер с
трубовоза предложил Фомичеву двенадцать труб диаметром девяносто сантиметров
и длиной  двенадцать метров --  весь груз  -- в  обмен на четвертинку водки.
Фомичев знать не знал, зачем ему эти гиганты, куда их применить, но погнался
поп за дешевизной. И вот пять лет половину дачного участка Фомичева занимают
эти мастодонты, наполовину уже вдавившись в лахтинскую почву.
     Андрияныч произвел  подсчет (на то он и механик)  средств,  необходимых
для эвакуации  труб  в ближайший  овраг:  автокран, тракторные сани,  тягач,
рабочая сила. Вышло около тысячи рублей.
     Результаты вычислений  Ушастик доложил капитану. Фома  Фомич вычисления
механика  тщательно  проверил  и  заявил,  что  он   скорее  закопает  своих
мастодонтов  вертикально, чем  потратит  на их  эвакуацию  такую космическую
сумму.
     Затем  я попросил  Ивана Андрияновича сообщить  какие-нибудь  нюансы  о
списавшейся  буфетчице, ибо она  тревожила  мое  живое воображение (нюанс --
любимое словечко Андрияныча).
     Сонька,  оказалось,  появилась,  когда стояли  в ремонте. С музыкальной
трубой. Трубу  купила после  того, как посмотрела фильм "Дорога". На ремонте
было много свободных помещений, и Сонькины гаммы никого  не тревожили. Когда
вышли в рейс, соседи по каюте вынудили Джульетту Мазину искать для репетиций
какое-нибудь удаленное помещение.
     Она  отправилась на  самый нос  судна  -- под  полубак,  устроилась под
трапом, высунула трубу за борт и отдалась искусству.
     "Тут такой нюанс: шли,  ясное дело, в тумане. Зундом. Фомич и Спиро, то
есть  Арнольд Тимофеевич,  ясное  дело,  были  на мостике.  Слышат  туманные
сигналы  встречного  судна прямо по  носу. А на радаре, ясное  дело, никаких
отметок   --  чисто   все  впереди:  Сонька-то  радиоволны  не   отражает...
Застопорили ход,  потом  дали  "задний" и удерживаются  на  месте  -- все по
правилам. Встречное продолжает дудеть в опасной близости.
     Вызвали опытного маркони,  чтобы он объяснил  им такой  странный нюанс:
рядом гудит встречный, а  на экране  чисто.  Начальник  рации  крутил-вертел
радар, потом говорит, что встречное не видно, так как оно в мертвой зоне, --
это и ежу должно быть понятно, а не только капитану со старшим штурманом.
     Тогда Фомич говорит, что  они  уже  полчаса на  "стопе"  стоят и  любой
другой  олух  должен  был  мимо  проплыть,   и  из  мертвой  зоны  выйти,  и
пропечататься  на  экране  радара, если  мозги у  радиста  есть,  а радар  в
порядке.
     "А может, говорит начальник  рации, на другом-то судне, на том, которое
гудит, так вот на том, говорю, судне, быть может, такие же, как мы, олухи на
"стопе" стоят! Как  они  тогда могут из мертвой зоны  выйти?" И они так  вот
обсуждали этот вопрос, пока Сонька спать не пошла.
     Потом все  выяснилось  и трубу от  Соньки отобрали.  А  она  перешла на
художественный свист.  И еще все время пела "Замучен тяжелой неволей". А тут
такой нюанс:  дед Соньки  у  Котовского  заместителем  был по политчасти.  И
Сонька свистит, и все!.."
     Если в чем нынешние моряки еще суеверны, чего не  любят  и не терпят на
судах, так это свиста (свистом раньше призывали  ветер в заштилевшие паруса,
он вообще обозначает ветер). И вот Сонька усекла этот факт и свистела и днем
и ночью во всю ивановскую, и доводила Фому Фомича  и Арнольда Тимофеевича до
полуобморочного  состояния.  Перед Мурманском старпом  не  только  ходил  по
противоположному от Соньки борту,  но и бегал от нее вокруг  трюмов -- и тут
такой  нюанс: впервые в жизни потерял  сон.  А  капитан Фома  Фомич  Фомичев
как-то осторожно  заметил, что  "таким, значить, обслуживающим  персонам  из
женского персонала нельзя санпаспорт выдавать", на что он, Иван Андриянович,
между  прочим, сказал,  что это они сами девку  до  такого свиста  и  вообще
безобразия довели...
     К концу нашего с дедом чаепития вернулся с берега капитан.
     Жену Фома Фомич Фомичев не встретил.
     На лбу шрам после автомобильной аварии.
     Первые слова: "Рад  очень,  значить.  Вдвоем-то полегче будет.  Давно в
Арктике  не  работали. Избаловались.  Это  я  про супругу  с  дочкой  -- они
избаловались. Дочка,  Катька  моя, на курорт рвется,  значить,  на  Азовское
море. Не пущу. Как бы из этого курорта, значить, не вышло бы аборта..."
     Роста Фомич чуть ниже среднего. Одна треть  Фомича -- ноги, а две трети
-- тулово. Ежели он в приспущенных штанах и в тапочках, то нижние конечности
не  превышают одной четверти всей его  длины. Тулово сбито крепко: недаром у
англичан драйвер обозначает и коногона.
     Полночь. Конец первых путевых суток. Вернее, я нахожусь  в пути на этот
момент десять часов тридцать минут. А кажется -- уже неделя прошла.
     До  двух ночи просматривал грузовой  план  и другие документы по грузу.
Потом заснул мертвым сном.
     Утром отбываем на катере за спецпособиями.
     У морвокзала встречаем жену Фомы Фомича.  Приехала не тем поездом,  или
напутали  с  телеграммой.  Сидела на той  же скамеечке,  где  я вчера ожидал
подхода "Державино". Зовут Галина Петровна. Глаза грустные.
     Фома  Фомич  отправляется  с ней обратно  на судго. А  я  --  в  Службу
мореплавания Мурманского пароходства на обязательный инструктаж.
     Комедия. Показывают кальку ледовой аэроразведки района к норду от Новой
Земли  --  вот  и вся информация.  Нет.  Еще  вручают список  фамилий, имен,
отчеств капитанов линейных ледоколов и их дублеров.
     Ясно одно -- Карские  Ворота и  Ю-Шар  забиты льдом наглухо и мы должны
идти в Карское море, огибая мыс Желания с севера...
     Деликатно  напоминают,  что балтийским судам  разрешается  пребывать  в
Мурманске  не  больше  восьми  часов.  Оригинальное   и  достаточно  суровое
разрешение.  Суть: уже в Ленинграде должен быть полностью готов к Арктике, и
потому нечего  тебе выклянчивать  у мурманчан зимние  шапки и водолазов  для
осмотра винтов...
     Да, никого из старых товарищей я не успею встретить здесь.
     Трансфлотовский шофер высаживает на улице Ленина. Перехожу ее и начинаю
восхождение  на  крутую  сопку  к  Дому  книги.  Сразу  за  асфальтом  улицы
начинается пересеченная местность.
     Сердце  бьется  и  хвост  трясется,  когда  одолеваю  сопку и  вхожу  в
огромный,  абсолютно  пустынный, модерный  Дом  книги.  Пустынный  не только
потому, что покупателей нет ни одного, но и книг нет.
     Вдруг -- под слоем некосмической пыли -- сборник "Судьбы романа".
     Уношу  его с собой. Среди авторов сборника Мишель Бютор, Колдуэлл, Клод
Прево. И  стенограмма дискуссии  о судьбах  романа в  Ленинграде  в  августе
шестьдесят третьего года. Я  там  был и мед-пиво пил. Правда, не потому, что
меня туда пригласили. Меня с великолепной наглостью проводил и на заседания,
и под  конец на банкет один мой друг. Вероятно,  из-за того,  что ехал  я на
симпозиуме  зайцем, ничего  хорошего не запомнил.  А  от  банкета  осталось:
итальянский романист (фамилия неизвестна) в "Астории",  сильно под мухой, на
спор прыгает через двадцать лестничных ступенек, прыгает удачно и потом пьет
фужер водки за свою победу.
     Мне  такое итальянское  беспутство нравится,  и я аплодирую. Рядом Вера
Федоровна Панова. Говорит, строго поджимая губы:
     -- Мне кажется, Виктор Викторович, вы забыли нашу первую встречу.
     И я прекращаю аплодировать, ибо первую встречу  не забыл.  Ужасная была
встреча.  Вера Федоровна  вызвала  на  беседу, после того как  я попросил ее
прочитать мой очередной опус.
     --  Во-первых,  сядьте поплотнее,  а то вы  свалитесь, --  сказала Вера
Федоровна, когда я, потный от страха, притулился на краешке стула.
     И вот я уселся поплотнее. Вера Федоровна неторопливо и тщательно надела
очки и уставилась в мой опус:
     --  Во-вторых.  Это  вы  написали,  здесь  вот,  страница  шестнадцать:
"Корова, которую купил отец, вернувшись с фронта, сдохла"? Вы это написали?
     -- Да, -- сказал я и прыснул, ибо в молодости был смешлив. И ясно вдруг
представил, что моя корова обороняла Москву и дошла до Берлина, а вернувшись
с фронта, бедолага, сдохла. Вообще-то, мы с рождения  знаем, что  смех  дело
заразное,  и, когда один хохочет, другие начинают  улыбаться.  Но  Панова не
улыбнулась. Она была полна строгости, суровости и только еше  больше поджала
губы.
     Никакого юмора, если дело идет о святом! Правильно это или  неправильно
--  вопрос спорный,  вообще-то.  Но не для Пановой. Что ж, человек не  может
быть одинаков всегда. Ведь сама Вера Федоровна призналась в последней книге,
что отдавала должное живительной силе улично-трамвайного анекдота.
     На симпозиумном банкете Вера Федоровна тоже сказала мне ядовитую штуку:
     -- Вы сильнее всего там, где не стараетесь быть обаятельным, то есть не
кокетничаете.
     Выйдя из книжного мемориала на мурманской сопке, я не удержался и прямо
под открытым небом посмотрел  именной  указатель  в "Судьбах романа". Начал,
как вы понимаете, с "К".  Меня там не оказалось. Джозеф Конрад  есть, а меня
забыли! Безобразие! Опять завистники -- вот и все! Или меня не помянули, ибо
я на симпозиуме зайцем ехал?  Смотрю на "П". Панферов Федор есть. Пановой --
нет. И я утешился.
     Сползаю  с сопки, досматриваю по дороге к порту  киоски "Союзпечати". В
одном   среди   уцененной   макулатуры   обнаруживаю  Щедрина:  "Пошехонские
рассказы",  "Недоконченные  беседы".  Трачу  рубль  и  две  копейки  за  три
здоровенных тома. Нельзя сказать, что Салтыков  у  нас дорогое удовольствие.
Наконец-то я его прочитаю. Пока знаю великого сатирика только  через мужика,
который прокормил двух генералов.
     Добавляю  к томам  сатирика  четыре плитки  шоколада "Сказки  Пушкина".
Пушкиным торгует мороженщица одновременно с эскимо.
     Впереди в  очереди  стоит мальчишка лет  пятнадцати, просит  прикурить.
Чиркаю  зажигалкой.  Он  дымит  и   пропускает  меня  перед  собой,  говорит
ломающимся баском, солидно: "Бери вперед, отец!"
     Отвратительно,  что  оценка   твоего   возраста  с  внешней  стороны  и
внутреннее самоощущение не совпадают. И потому следует старательно талдычить
себе: "Не глазей на эту девушку. Она считает тебя старой перечницей..."
     Теперь следовало навестить парикмахерскую  -- и  я готов к  арктической
навигации.
     К  сожалению, полубокс не получается, ибо в парикмахерской у морвокзала
обеденный перерыв.
     Рейсовым катером  на  "Державино". Там  кавардак.  Путаница  со  сменой
экипажа. Приезжают люди  с разных судов. У троих не пройдена медкомиссия,  у
четырех нет справки по  КИПам (кислородно-изолирующим приборам),  нет печати
на  санпаспорте у  четвертого механика...  А  приказ отойти  до полуночи  --
кровища  из ушей,  но  исчезнуть из  Мурманска этими,  так  быстро  текущими
сутками.
     Фома Фомич Фомичев нервничает, трепыхается и все время повторяет, ища у
меня  моральной поддержки:  "Мы,  значить, не  почту возим!  Куда лететь-то,
голову, значить, сломав?.."
     Его супруга легла спать после дорожных потрясений.
     На борту нет доктора. Забурился где-то в городе.  Появляется под мухой.
К моменту оформления отходных документов выясняется, что:
     а) доктор первый раз в жизни на пароходе; б) первый раз идет в море; в)
доктор сам не проходил комиссии в Ленинграде и вообще не имеет санпаспорта.
     За полстакана спирта на него оформляется пассажирская судовая роль.
     Получены  вода,  овчинный тулуп, бункер,  пять шапок, пять теплых роб и
две куртки на вате...
     Фома  Фомич  показывает мне  отходную диспетчерскую РДО  для  штаба  на
Диксоне. Там он  указывает, что ужасно слабым местом судна (по устным данным
прежнего  капитана)  является район  борта  справа  у  машинного  отделения.
Отговариваю давать  такую РДО:  не следует с места в карьер раздражать  штаб
сообщениями  о слабости какого-то борта, у какого-то "Державино", по  данным
какого-то капитана и еще до того, как  мы  увидели хоть одну льдинку,  --  в
штабе ледовых проводок на Диксоне сейчас  кутерьма куда  больше  и серьезнее
нашей судовой; товарищи там  сразу  подумают о явной перестраховке  и начнут
потом относиться к "Державино" с подозрением и уничижением.
     Андрияныч  держится на отходе с олимпийским  спокойствием.  И  мы опять
чаевничаем, теперь в моей каюте. Конечно, и того и другого дергают по всяким
делишкам, но это не  мешает  Андриянычу рассказать  об отце Андрея  Рублева,
нашего  матроса  из Архангельска. Отец Рублева  прославился  еще с довоенных
времен  великолепным  упрямством.  В сороковом  он  служил действительную  в
северных  краях. Мороз был сорок.  Объявили  форму одежды номер шесть: шапка
обязательно  с опущенными ушами.  Папа нынешнего Рублева заявил, что ни один
помор в такую тропическую жару  опускать уши  казенной  из веревочного  меха
шляпы не станет,  и отгулял увольнение не по форме. Прибыл из увольнения уже
не в часть, а в госпиталь, с огромными пузырями вместо звукоприемников.
     Погиб  в войну еще глупее,  но с каким-то  чисто поморским, космическим
спокойствием. Был матросом на транспорте. Шли с Исландии. Торпеда. Транспорт
затонул за две минуты. Сосед архангелоса (так Ушастик  зовет всех  уроженцев
Архангельска)  по  кубрику  утверждал,  что  от  взрыва  Рублев  номер  один
умудрился не проснуться. И сосед шестьдесят секунд потратил на то, чтобы его
все-таки  добудиться.  Но признать  факт  потопления  своего  родного  судна
архангелос отказался, перевернулся  на другой бок,  обматерил соседа, закрыл
голову  одеялом  -- погиб вместе с судном.  Легенда или  быль -- не знаю. Но
хорошо, что сын чудака плывет с нами и  мы будем делить с ним не одну ночь и
не  одну ледовую перемычку. Андрияныч утверждает,  что  наш Рублев Андрей  в
точности повторяет своим космическим упрямством папу.
     Под соусом всей  этой  травли стармех мне подсунул "Правила технической
эксплуатации дизелей при плавании во льду". И ввернул о  том, что при работе
на мелководье, в шторм,  с буксиром и на буксире судовые  дизеля ведут  себя
особенно. Намек я понял. И поблагодарил за предупреждение...
     Прибывают лоцман и портнадзор. Шорох с ними и стенания обеих сторон.  С
помощью  некоторой  подмазки  договариваемся,  что  наш  отход  они  оформят
двадцать третьим июля, а на самом деле отходим уже 24.07. 01.00.