Яхтинг в России



В. Конецкий, "Вчерашние заботы"
 


По старой дорожке



-По старой дорожке
ПО СТАРОЙ ДОРОЖКЕ
18.07. 15.00.
     Восьмизначные цифры будут обозначать: первые  две --  сутки, вторые  --
месяц, третьи  -- часы, четвертые -- минуты.  Иногда они  будут  фиксировать
момент события, иногда -- момент записи события.
     Итак, 18 июля 1975 года  в пятнадцать часов  нольноль  минут  я получил
предписание на теплоход "Державино".
     22  июля  надлежало  вылететь  в  порт  Мурманск,  куда  судно  шло  из
Ленинграда вокруг Скандинавии.
     Дальнейшая   ротация,  то   есть  порядок   заходов  судна   в   порты,
предполагалась следующая: Мурманск -- Певек -- Игарка -- Мурманск -- один из
портов ГДР.
     Теплоход  "Державино"  --  лесовоз,  построен  в  1968  году  в  Раума,
Финляндия.  Скорость 13,5 узла, район  плавания неограниченный, автономность
24 суток, длина 102,27 метра, осадка в грузу 6,00 метров, водоизмещение 5580
тонн, мощность двигателя 2900 индикаторных лошадиных сил.
     Мое состояние в момент получения  предписания --  некоторое недоумение.
Около полутора лет я отплавал на Европу и  сделал два круга на США. Круг  --
это  когда берешь груз на  порты  США  из европейских портов, а из США -- на
Европу. И домой, в Ленинград, между кругами не попадаешь.
     Беличье колесо.
     Но  при  всем при этом  нормальные рейсы. И если бы мне  предложили еще
такой, то я бы постарался увильнуть. Но увиливать от невыгодного, тяжелого и
нудного плавания в Арктику я не хотел и не стал.
     Политическая обстановка на этот момент в мире.
     Некоторая оттепель. Заголовки газет: "Рукопожатие в космосе", "Стыковка
кораблей  <<Союз-19>>  и   <<Аполлон>>  осуществлена".  Фотомонтаж:   вверху
американские и  наши  солдаты  встречаются  на Эльбе,  в середине  стыкуются
космические корабли, внизу обнялись пять космических братьев.
     Но  в Лиссабоне  дела  идут  паршиво, положение на Ближнем  Востоке, по
словам Вальдхайма, "серьезное и продолжающее оставаться опасным".
     Хорошо хоть то, что я отправляюсь не на Ближний, а на Дальний Восток...
     Положение  на  спортивной  арене.  "Овации  Ольге Корбут". Студентка из
Гродно в блестящей спортивной форме. За нее можно не волноваться.
     15.30.  Четырехзначные цифры будут в дальнейшем обозначать время внутри
очередных суток: первые две -- часы, вторые -- минуты.
     Итак,  по-сухопутному говоря, в  половине четвертого дня  замначальника
пароходства по мореплаванию обрисовывает мне арктическую ситуацию.
     Я слушаю плохо, ибо боюсь назвать его "Шейхом" -- это подпольная кличка
Наримана Тахаутдиновича Шайхутдинова. Я же подпольно влюблен в Шейха, но он,
увы, влюблен в Омара Хайяма.
     -- Да-а, уйти  в  море может  и  дурак,  -- задумчиво  говорит  Нариман
Тахаутдинович, разглядывая огромную карту Арктики. -- А вот вернуться... тут
уж нужен отнюдь не дурак.
     -- Если я что-нибудь напишу о предстоящем рейсе, то разрешите поставить
эти бессмертные слова эпиграфом?
     -- Бога ради! Пожалуйста! -- широко дарит эпиграф Шейх.
     Под финал  разговора  узнаю, что  нынче особо жестко  требуют соблюдать
"Положение о назначении в арктические рейсы дублеров капитанов".
     На ледоколах этот институт привился давно, а нашему пароходству  сложно
находить людей. Потому-то, очевидно, и нашли меня.
     Суть "Положения" в том, что на мостике во льдах обязательно должен быть
капитан.  Раньше  суда подолгу лежали в дрейфах, их капитаны  зачастую  сами
выбирали  оптимальные пути и могли  выкроить несколько часов для сна.  Нынче
техника  заставляет  находиться  в движении  во  льду  практически девяносто
процентов  рейсового времени, но никакой моряк, даже  если  он  годится  для
выделки гвоздей, выстоять такое на мостике не в состоянии.
     Получив традиционное "Счастливого плавания"  и печатную инструкцию, уже
иду к порогу. Шейх останавливает:
     -- Вы с Фомичевым знакомы?
     -- Нет. Но слышал много.
     -- Н-да, -- загадочно ухмыляется Шейх. -- Еретик. И знаменитый драйвер.
Вам полезно будет  с  ним поплавать. Потом  расскажете  впечатления. Мне для
дела надо.
     -- Есть.
     "Драйверами"  называли  когда-то   самых  отчаянных  капитанов   чайных
клиперов. Драйверы и в ураганный ветер не спускали парусов и не брали рифов,
а когда мачты уже готовы были улететь к чертовой матери, стреляли в парус из
пистолета. Дырочку от пули ураганный ветер за десятые доли секунды превращал
в огромные дыры, и парус обвисал лохмотьями. А мачты оставались на местах.
     Спрашиваю:
     --  Нариман Тахаутдинович,  вы  имеете в  виду  то,  что мне  предстоит
работать с капитаном отчаянного мужества?
     --  Не только  это, -- со вздохом  говорит Шейх. -- Плоховато вы знаете
английский, Виктор Викторович.  Англичане  странная нация.  У них одно слово
обозначает разом сто пятьдесят  смыслов и понятий. Я всегда восхищаюсь такой
плюшкинской скупостью великобританцев на слова.  И  как  они  книги пишут?..
Н-да, придете домой -- посмотрите словарь на "драйвер".
     -- Есть, Нариман Тахаутдинович!
     Дома смотрю англо-русский словарь и прихожу к выводу, что мне предстоит
встретиться с достаточно  сложным человеком. Ибо  слово "драйвер" работает у
англичан  в диапазоне  от  "гонщик"  и "преследователь"  до  "надсмотрщик за
рабами"  и от  мирного "кучер"  до  мрачного  "доводящий  до  отчаяния".  На
американском   сленге  "драйв"  --  продажа  товаров  по   дешевке  с  целью
конкуренции, в горном деле  "драйвер" -- обыкновенный коногон, в сельском --
погонщик скота, в медицинском "ту драйв мед" -- сводить с ума. Еще это слово
обозначает  хозяина-эксплуататора,  бизань-мачту,  вождение  автомобиля и...
писательский труд ("ту драйв э пен" -- "гонять перо" в буквальном переводе).
     И вот я назначен дублером драйвера Фомы Фомича Фомичева.
     Посмотрим инструкцию.
     "Должностная инструкция  дублеров  капитанов судов  на время плавания в
арктических водах:
     1. Дублер капитана назначается приказом начальника пароходства из числа
наиболее подготовленных  старших  помощников, имеющих опыт работы во льдах в
условиях арктического плавания,  для усиления вахтенной службы и обеспечения
безопасности мореплавания.
     2. Дублер капитана относится к  старшему  комсоставу судна, подчиняется
непосредственно капитану  и отвечает  за безопасность  мореплавания во время
несения своей вахты.
     3. В процессе подготовки и погрузки арктического  груза дублер капитана
оказывает помощь капитану в организации грузовых операций.
     4. Дублер капитана своим опытом, знаниями, всеми средствами содействует
быстрейшему завершению арктической навигации.
     5.  На время плавания на трассе  СМП  капитан  своим приказом назначает
конкретные  часы,   в  течение   которых  дублер  обеспечивает  безопасность
мореплавания,  непосредственно   осуществляет  управление  и  маневрирование
судном при  самостоятельном плавании  во  льдах и в караванах за  ледоколом.
Вахтенные младшие помощники несут вахту в соответствии с уставом и выполняют
свои уставные обязанности.
     6. В  борьбе за живучесть судна  дублер капитана  по указанию  капитана
находится в месте наибольшей опасности и непосредственно  руководит работами
в соответствии с НБЖС-70.
     Зам. нач. БМП по мореплаванию
     Н. Шайхутдинов".
     22.07. 13.30.
     Прощаюсь с живой природой перед ледяной Арктикой.
     Отошел от муравейника аэропорта Пулково метров на триста.
     Присел на предельно загрязненную травку под чистыми березками, гляжу на
серенькие кашки, говорю кашкам о любви. Они молчат. Нужна им моя любовь!
     Рядом траншея -- копают канализацию. Пахнет свежей землей.
     Солнце.  Тени от  березок  ласкаются  к  кашкам.  А в  трехстах  метрах
пятитрубный аэропорт стоит на мертвом якоре, битком набитый человечеством.
     Июль. Мягкость ветерка. Зелень лета.
     Прощай, зелень.
     Рейс 1 8698. Взлетели точно.
     Когда пролетаем Имандру, начинает тянуть на воспоминания.
     Красивое озеро Имандра. Из-за его красоты я и погорел в ранней юности.
     ...Эшелон  тянется  от берегов Баренцева моря в  Питер.  Конец  августа
пятьдесят первого года, около девятнадцати часов. Мы где-то между Хибинами и
Апатитами.  Я  --  часовой.  Обязанности   просты.  На  очередной  остановке
вылезаешь и ходишь вокруг да около концевого вагона с винтовкой наперевес.
     Политическая обстановка  в мире  -- пик  холодной  войны. Но  мы  знаем
холодную войну как теплую, а  то и  чуть-чуть не горяченькую.  И все  мы  --
воины  -- вместе с газетами  поднимаемся на штурм Марра, наступаем на теорию
относительности, крепим оборону против морганистов...
     Суровое  время. Но впереди  отпуск. И  ты  влюблен  первой и прекрасной
любовью. И такой сногсшибательный закат над  Имандрой: склоны гор алые,  ели
на их фоне  черные,  возле полотна  по  склонам насыпи цветут лиловые пышные
цветы, между прибрежными валунами вода нежная, и каждое самое легкое облачко
отражается  в  темнеющем  штилевом зеркале озера.  А  тебя  овевает ветерок,
пахнущий елями, соснами и  близкой свободой, ибо ты сидишь на полу теплушки,
свесив  ноги  через  порог, ждешь  очередной  остановки  эшелона и  поешь  с
коллегами "Прощайте, скалистые горы...".
     Тепловоз   гудит   предупреждающими   гудками:   сейчас   застрянем  на
каком-нибудь  полустаночке,   освобождая  место  пассажирскому   нормальному
поезду. Пора кончать лирику и брать винторез. У  меня он поставлен  в уютном
местечке  --  у противоположной  двери  теплушки  в  уголке  между  дверью и
стенкой, но...
     Винтовки в ее уютном гнездышке нет.
     -- Ребята, хватит шутки шутить! Куда винторез запрятали?
     Никто не признается,  а эшелон  уже  едва  ползет. Согласно инструкции,
часовому  пора  выпрыгивать,  чтобы осмотреться  и войти в боевую  форму для
охраны товарищей и народного имущества от всевозможных опасностей.
     Теплушка обыкновенная, стандартная -- нары в два ряда по бокам, пятачок
в середине  свободен,  пирамид  для  оружия нет.  Винтовку  получаешь  перед
заступлением в караул  в  штабном вагоне. Потому в инструкции  сказано,  что
часовой с ней не расстается и в промежутках  между  остановками эшелона.  Но
перегоны на Кольском полуострове иногда очень длинные...
     -- Ребята, кончай разыгрывать!
     Шурую под сенниками-матрацами  на нарах,  лезу под сами нары, дергаю за
ноги  спящих. Мат-перемат из четырех десятков глоток. Потом  боевые товарищи
начинают  кое-что   соображать.   Часть  их  включается  в   лихорадочный  и
бессмысленный поиск (знаете, исчезнет у вас из  ванной комнаты мочалка, и вы
ловите себя на том,  что ищете ее и в столовой, и под комодом, и еще черт те
где, хотя абсолютно  ясно, что в  столовую  или в почтовый  ящик попасть она
никак не могла).  Так вот,  часть ребят включилась в такие поиски, а кое-кто
начал   уже  удаляться   от   моей  персоны,   создавая   знаменитый   "круг
безопасности",  --  время,  повторяю,  было  суровое.  И  от  потенциального
каторжника логично держаться  подальше,  чтобы каким-нибудь  макаром не быть
замешану в историю.
     Кто-то, самый умный, догадался,  как дело происходило. Дверь  теплушки,
как у всякого телячьего  вагона,  откатывается в  сторону по направляющим на
колесиках. Изнутри  стопорилась  она  деревянным  клином. Клин  от  вибрации
ослабел, между дверью и  стенкой образовалась  щель, винтовка в нее  выпала;
затем кому-то в щель стало на нары сквозить, он встал, накатил дверь обратно
и опять запер на клин.
     Вот  и  все  дела, браток. Закрыватель двери вспоминать этот  момент не
счел нужным. А может, "заспал" и действительно забыл.  Мне же все важно было
знать.  Последний  перегон был  около  сорока  километров.  Когда: в начале,
середине, в конце перегона это случилось?..
     Эшелон уже стоит, мне  давно пора выскакивать  на  стражу. А  в голове:
"Часовой на посту утерял боевое оружие с боевыми патронами -- трибунал? пять
лет? десять? спишут в матросы?.."
     Начальник эшелона -- заместитель адмирала  по строевой  части полковник
Соколов,  уставник до  мозга костей: на парадах  и торжественных проходах по
городским улицам  он впереди, весь в золоте и владеет  таким парадным шагом,
что Павел Первый ему  бы  при жизни  памятник поставил. А меня полгода назад
разжаловали из старшин  второй статьи  --  за длинный  язык  --  в  рядовые.
Полковник Соколов обставил процедуру торжественно:  был и барабанный  бой, и
срезание старшинских лычек, и отрывание козырька у старшинской фуражки прямо
на плацу перед строем училища. Помнит меня полковник как облупленного...
     Вот  эта строевая машина -- начальник эшелона,  отвечающий за курсантов
Высшего военно-морского училища, за будущих офицеров флота, -- расхаживала у
штабной теплушки, ясное  дело, парадным шагом. И так  он это проделывал, что
дерзко-задиристые  и   хамоватые  кольские  смазчики  букс  шмыгали  носами,
утирались промасленными  рукавами ватников  и проскакивали  мимо  полковника
бочком и  молчком, хотя никакого отношения  к строевому механизму не имели и
спокойно могли ругаться от души и размахивать молотками безо всяких яких.
     Все, Витя, вылезай, потому что приехали.

И:
-- Разрешите обратиться, товарищ полковник?
     -- Что у вас, товарищ курсант?
     -- Докладывает  часовой  концевого вагона.  Мною на последнем  перегоне
утеряна винтовка.
     -- Старшина Рысев!
     -- Слушаю, товарищ полковник!
     -- Взять под стражу! Поедет дальше в штабном вагоне!
     -- Лезь сюда! -- это Рысев говорит. Он мне лычки срезал.
     -- Товарищ полковник!.. Я... разрешите остаться!
     -- Старшина, проследите, чтобы снял ремень, и обыщите!
     -- Есть, товарищ полковник!.. Тебе сказано: лезь сюда!
     Я влез, расстегнул бляху, снял ремень и вывернул карманы. Ничего в них,
кроме носового  платка  и махорки,  не  было. Рысев  посадил  в угол  и  еще
отгородил от свободы скамейкой.
     "Часовой  на  посту утерял  оружие -- трибунал  и десять  лет, как одна
копеечка, а для примера могут и еще что-нибудь пострашнее выдать".
     Строевая машина поднялась в вагон.
     -- Доложите, что и как. Старшина, записывайте.
     Я доложил. И закончил мольбой: оставьте, мол, здесь, я побегу обратно и
найду винтовку, я ее из-под земли выкопаю, я...
     -- А не найдешь -- башку с отчаяния под поезд? Или по молодой  глупости
дезертируешь? И мне за тебя трибунал?
     Дежурный  по   полустанку  заглянул  в  вагон  и  доложил,  что  эшелон
отправляется через пять минут.
     "По вагонам!..  По  вагонам!.. По  вагонам!.."  -- покатилось  вдоль  и
вдаль.
     -- Нет! Товарищ полковник, нет! Честное слово! Не найду -- вернусь!
     -- Товарищ  полковник,  здесь  четверо лихих людей в тайге шатаются, --
вклинился  с дурацким  напоминанием старшина  Рысев. --  Как бы  они его  не
пришили.
     -- Молчать! Вас не спрашивают! -- рубанула строевая машина.
     И  пошла  шагать из угла в угол  штабного  вагона, а вместе с  ней  шли
секунды и минуты, складываясь в десять лет. И главное даже не в тюрьме было,
а  в матери.  Я знал:  не  переживет. Но  также  знал и понимал все то,  что
творилось сейчас в душе и мозгу строевой машины. Оставить  меня  -- нарушить
законы, и  каноны, и  уставы, и кодексы. И ответственность взвалить  себе на
погоны, -- а семья? а служба? а карьера, в конце концов?..  И так  просто --
оставить здесь пять человек, дать  сопроводиловку, сообщить железнодорожному
начальству, а разиня  пусть катит за  решетку. Конечно, и при таком варианте
взыскание  влепят и ему, полковнику Соколову, но всего на уровне выговора. А
если мальчишка сдрейфит и ударит  в  бега?  Конец тогда Соколову.  Вот какой
вопрос  на уровне "быть или не быть?" решала строевая машина. Время, еще раз
повторяю, суровое шагало, катилось, текло и по стране и по планете.
     -- Старшина!
     -- Есть, товарищ полковник!
     -- Отдай ему ремень!
     -- Есть!
     -- А ты -- бегом за бушлатом! И сразу сюда! Марш!
     Я  кубарем  вылетел из вагона  и помчался за бушлатом,  еще не  понимая
толком, что означает ремень, что -- бушлат и зачем бегом обратно.
     Тепловоз  визгливо  гуднул,  когда  я  подбежал  к  штабному  вагону  с
бушлатом.
     -- На поиски сутки, -- сказала строевая машина. -- Сейчас, -- взглянула
она на  часы,  --  двадцать  сорок восемь.  Этот  перегон был тридцать шесть
километров.  Через  сутки при любом  результате поисков догоняете эшелон  на
любом поезде. Все ясно?
     -- Так точно! Спасибо, товарищ полковник!
     Эшелон  дернулся.  И  в  каком-то  беззвучии покатили  теплушки в  свой
вечный,  тупой, безропотный путь. Я даже  лязга буферов не услышал  -- немое
кино. Но человеческий голос в сознание проник:
     -- Эй! Старшина! Брось ему хлеба!
     -- Не надо! Не надо! -- крикнул я.
     -- Рысев!  Кому приказано?! -- прорычала строевая  машина,  и из проема
дверей штабного вагона вылетела буханка.
     Ребятишки  пялили  зенки,  пока  эшелон  тянулся  мимо  -- теплушка  за
теплушкой.
     Кое-кто  из  них меня  любил,  кое-кто  наоборот,  но  все  пялились  с
испуганным любопытством.
     Через  минуту на безымянном  кольском полустанке  никого  не  осталось,
кроме меня и буханки черного хлеба. Я ее не поднял. Не до нее было, дураку.
     На мне были белая брезентовая роба, бушлат, бескозырка и яловые ботинки
-- "гады" на курсантском языке.
     Вы когда-нибудь бегали по железнодорожным путям? Если бежать по шпалам,
то надо или прыгать через две на третью, или частить по одной. И то и другое
невозможное   дело,   если   надо   действительно   бежать,  а  не   кое-как
передвигаться. Конечно,  можете попробовать  бежать обочь  путей, но там был
гравий, он  осыпался  под  "гадами", от него  невозможно  было толкаться для
настоящего бега. А надо было именно бежать.  Я не  так  опасался  того,  что
винтовку найдут лихие люди, как того, что ее сопрет какой-нибудь стрелочник.
В  таежной  глухомани Хибин,  во  глубине  Кольского полуострова  винторез с
полной обоймой боевых  патронов  для стрелочника был бы таким сюрпризом, что
он никогда и никому его не отдал бы ни за мольбы, ни за слезы, ни за деньги,
ни даже за коврижки.
     Вы  когда-нибудь пробовали начинать забег  на тридцатишестикилометровую
дистанцию после того, как месяц почти не двигались, сидя в отсеках подводной
лодки?
     Уже  через  несколько минут  так заболело  под ложечкой, что  я сошел с
дистанции и сел на рельсу, скрючившись в три погибели.
     Сумерки  перетекали  в кромешную  ночь. С одной  стороны  насыпи шумела
тайга,  с  другой -- довольно далеко внизу --  чуть плюхали в  камень  Хибин
Имандра. Глухо было вокруг. И сквозь боль я ощутил одиночество. Первый накат
одинокости в ту ночь, еще слабый накат -- как бы пленка одиночества.
     Я, как всякий, кто служил в армии или  на флоте, был не один раз гоняем
в  кроссы с полной выкладкой. И знал, что боль под ложечкой можно преодолеть
только тем, что будешь продолжать бежать дальше, сквозь нее.
     И я побежал, то прыгая через шпалы,  то по осыпающемуся гравию. Но  мне
ведь  не просто бежать надо было. Мне надо было смотреть во все глаза, чтобы
не  протащиться мимо  винтореза. А как он упал?  Куда  закатился по инерции?
Надежда  обнаружить винторез  сохранялась  только потому, что выпал  он не в
сторону откоса  насыпи к  Имандре,  а  в  противоположную сторону  --  между
путями.
     Километра через два  я скинул бушлат и даже не оглянулся на  него. Боль
под ложечкой слабела,  но черт бы побрал  брезент робы! Этот жесткий морской
брезент  не  для  сухопутных кроссов. Он  начал  сдирать  кожу на коленях. А
широкая рубаха  робы,  которую  я  выпростал  из-под ремня (взмок  от пота),
сильно парусила. И где-то на  пятом километре я скинул и ее. К этому моменту
я, ясное дело, уже не бежал, а брел и пучил глаза во тьму,
     Тьма возле самой земли была какая-то более светлая, чем окружающий мир.
Быть может, озеро собирало в линзу штилевых вод свет звезд и отбрасывало под
ноги.
     Кажется,  не думал  ни  о  прошлом,  ни о настоящем,  ни о будущем. Сил
хватало только на то, чтобы гнать  и гнать себя вперед.  Брезент содрал кожу
на коленях до ощущения  мокроты, но расстаться со  штанами я не решился. Тем
более  что  главная  боль  спустилась  ниже. Морские  "гады"  носятся  не  с
портянками, как сапоги в презренной пехоте,  а с  носками. Железная яловость
ботинок  не  амортизировалась  носками  и терзала щиколотки почище  брезента
робы.
     На  двенадцатом  километре  я  понял,  что  наступает  каюк,  что  надо
отлежаться,  спуститься к  озеру  и попить. До этого запрещал  себе думать о
воде, потому что знал: пить нельзя.
     И  вот когда я остановился, чтобы собраться с силами и съехать с насыпи
к Имандре, то увидел винтовку.
     Боевая подруга торчала из  кучи запасного  гравия  прикладом  вверх, на
треть воткнувшись в кучу стволом.  До винтовки было шагов десять.  Я не стал
их делать. Я съехал на заду с насыпи, подполз к урезу воды и опустил башку в
чуть колыхающуюся волну. Потом расшнуровал и снял "гады". Носки были сочными
от кровищи. Стаскивать их я не стал -- было больно. Я сунул  ноги в Имандру,
которая  спасла меня привиденческим светом своих вод. Но в первую очередь-то
спас меня, ясное дело, полковник Соколов.
     Кажется, я заплакал, потому что  после напряжения сразу наступил спад и
я ослабел физически и духовно.
     Штиль был над озером. Черное зеркало. Но вода все-таки чуть колыхалась.
И  шорох  время от  времени  прокатывался вдоль берега. И мощные деревья  за
насыпью тоже пошевеливали черными вершинами с древесным шумом.
     Я первый раз в жизни был ночью в тайге.
     Из черного зеркала озера торчали под берегом белые глыбы. Казалось, они
тоже шевелились. От жути  и  одиночества или  просто остывая после кросса, я
затрясся мелкой дрожью. Ведь, кроме мокрой от пота  тельняшки, на мне ничего
не было. И вообще, следовало начинать обратное движение  --  еще  двенадцать
километров по шпалам, по шпалам.
     Более истертую ногу я обмотал носовым платком, штаны засучил выше колен
и выбрался на  насыпь.  Вытащил и обтер  рукавом тельника винтовку, пару раз
щелкнул затвором, убедился,  что все  с затвором  в порядке, загнал патрон в
патронник на всякий  пожарный случай и сразу почувствовал себя не таким уж и
одиноким в ночи  Кольского полуострова. И  тогда вспомнил  о наличии махры в
кармане. Это было замечательно сесть на рельсу, свернуть закрутку и закурить
горячую махру, когда между стертых коленок зажата винтовка.
     За все это время мимо не прошел ни  один поезд, а тут рельса подо  мной
начала  подрагивать и я увидел в  чуть уже сереющей тьме  свет  фары.  Катил
тепловоз, но без состава.
     Мне продолжало везти!
     Я вскочил, поднял над головой винтовку, и принялся отплясывать на путях
индейский  танец,  и, конечно, орал что-то. Кто мои орания мог услышать?  Но
дикую фигуру в  засученных штанах, в тельняшке  и  с винторезом  над  башкой
машинисты заметили. И остановили тепловоз, и взяли на борт. Когда я полез по
ступенькам-лопаткам в  будку, кто-то решил  бедолаге  помочь и  схватился за
штык,  подтягивая  вверх. И  я чуть  обратно  не спрыгнул,  ибо в измученном
сознании это представилось покушением на винтовку.
     Да  и  патрон  был  в  патроннике,  а свернуть  курок  на стопор  я  от
возбуждения  и удачи забыл.  Ствол  же смотрел прямо  в  лоб моему  чумазому
помогателю.
     Оказалось, что по  селектору было  сообщено кому  положено на  перегоне
между  станциями  Хибины  и  Апатиты, что где-то  там  болтается  не  беглый
каторжник, а военнослужащий, выполняющий спецзадание. Это полковник  Соколов
предусмотрел.  Очень мудро.  Потому что только на  борту  тепловоза, который
развозил  по линии  смену железнодорожных работников,  я  понял,  что, кроме
щепотки махры, в карманах у меня ничего, включая хоть одну копейку, не было.
Зачем военнослужащему деньги?
     Ребят  с тепловоза  не запомнил. Даже где  я там  сидел, не помню. Зато
отлично помню, как ныл про брошенные где-то бушлат и  рубаху и про то, что с
меня за  казенное обмундирование высчитают  всю отпускную  получку. И бушлат
ребята обнаружили, и притормозили, и кто-то за ним слазил.
     ...И пусть солдат всегда найдет
     У вас приют в дороге --
     Страны любимой он оплот
     В часы ее тревоги...
     Рубаха осталась в тайге на радость путевому обходчику.
     В Апатитах дежурный по станции подсадил  в первый же пассажирский поезд
в  общий  вагон  на  третью  полку.  Жрать  хотелось  мучительно.   Буханка,
оставшаяся  на земле,  так и торчала перед глазами.  Но  я быстро вырубился,
обняв винтовку и застегнув поверх нее бушлат на все пуговицы.
     В   Кандалакше   милицейский   патруль   наконец-то  обнаружил   одного
подозрительного беглого, да еще с винтовкой и на третьей, безбилетной полке.
     Проснулся я от  света  фонарика, направленного в физиономию, и довольно
крепкого  тумака.  И  конечно, кто-то из  патрульных  ухватился за винторез.
Вероятно,  это  были тренированные самбисты, регбисты  и боксеры, но я плохо
соображал  после  пережитого  и  принялся  лягаться  и  отбиваться  с  такой
беззаветной и неукротимой энергией, что  они отступились, и  тогда проводник
объяснил им что к чему.
     И я поехал дальше.
     И догнал эшелон еще до Ленинграда -- продолжало везти. Вернее, сперва я
его еще и обогнал. Эшелон стоял на полустанке Валя, а пассажирский поезд там
не остановился.
     ...Легким именем девичьим Валя
     Почему-то станцию назвали...
     В этой книге впереди  еще достаточно  невероятных встреч  и совпадений,
потому скажу только, что на полустанке Валя в августе сорок первого, то есть
ровно  за  десять лет  до  того,  число в число,  наш поезд,  следовавший  в
Ленинград, разбомбили и в упор расстреляли немецкие самолеты. Брат был ранен
осколком бомбы, а я и мать отделались смертным ужасом.
     Двадцать  четвертого  августа пятьдесят первого  года я промчался  мимо
полустанка  Валя  и  полковника  Соколова,  радостно-торжествующе размахивая
бескозыркой из открытого окна.
     Во Мге вылез, и часа через два подошел час расплаты.
     Я поднялся  в штабной  вагон  и по  всей форме,  но сияя  полной луной,
доложил,  что  курсант  такой-то  винтовку  нашел и прибыл  для  дальнейшего
продолжения караульной службы.
     Строевая  машина, которая только что поставила ради меня судьбу на кон,
взяла винтовку,  вытащила обойму,  с облегченным  вздохом  подкинула  ее  на
ладони   --   все  патроны  были  целенькие.  А   в  те  времена  и   утрата
одного-единственного патрона считалась преступлением.
     -- Молодец! Теперь чепухой отделаешься, -- сказал полковник Соколов. --
Двадцать суток простого ареста после прибытия в училище. Можете идти!
     -- Есть двадцать суток ареста! -- сказал я, переставая  излучать лунное
сияние.
     Единственный  в   году  отпуск  предстояло   провести   на  гарнизонной
гауптвахте в некотором  удалении от мамы  и любимой. А я-то, догоняя эшелон,
думал, что полковник преподнесет мне  конфетку  на  блюдечке  за  героизм  и
самоотверженность при выполнении столь боевого задания!
     В части мой  "подвиг" докатился до ушей адмирала Никитина -- начальника
училища. И я первый раз в жизни сподобился разговаривать с адмиралом. И даже
в его кабинете.
     Не знаю, как  в  армии,  а  на флоте рядовые  знают о высшем начальстве
только то,  что успевают сами пронаблюдать. Никаких  биографических  справок
рядовым об адмиралах не сообщают. Где он служил, чем занимался,  когда и где
родился -- тьма над Имандрой. Быть может, в целях конспирации и секретности,
а может, из традиции скромности...
     Про  адмирала  Никитина  я ровным счетом  ничего  не знал.  И  видел-то
начальника  только  из  строя  в  щель  между  впереди торчащими  стрижеными
затылками.
     Непроницаемое,  тяжелое  лицо, по-монгольски  желтоватое. Лицо  сфинкса
перед Академией художеств. Небольшого роста, но плотный и широкий туловищем.
     Через много  лет  я  наткнулся в книге  моториста  1-й Краснознаменной,
ордена  Нахимова  I  степени бригады торпедных  катеров Валентина Сергеевича
Камаева на такие слова:
     "23  февраля  1937  года  командир  дивизиона капитан  3-го ранга Борис
Викторович  Никитин  сообщил,  что  мы  будем  служить  в  особом  дивизионе
торпедных  катеров,  оснащенных  новейшей   военной  техникой,   позволяющей
атаковать корабли  противника,  не имея на  борту людей, а выводить катера в
атаку будут  специальные  самолеты, с которых им будут выдаваться команды по
радио. Очень часто место  оператора в самолете-водителе занимал сам командир
дивизиона  Борис  Викторович  Никитин  --  удивительный  энтузиаст  новейшей
военно-морской техники..."
     Вот перед  лицом этого энтузиаста мы с полковником  Соколовым вместе  и
предстали, ибо были вызваны к нему "на ковер".
     Разговор получился короткий:
     -- Полковник, как вы этого фокусника накажете?
     --  Двадцать  суток  простого  ареста  с   содержанием  на  гарнизонной
гауптвахте, товарищ адмирал!
     -- Вместо отпуска, получается?
     -- Так точно, товарищ адмирал!
     -- Куда ты собирался ехать в отпуск?
     -- Никуда, товарищ адмирал, я здешний, ленинградец.
     -- Мать жива?
     -- Так точно, товарищ адмирал!
     -- Десять суток, полковник. Пусть мать повидает.
     -- Есть десять суток, товарищ  адмирал!  -- сказал полковник Соколов, и
мы с ним  повернулись налево кругом и парадным шагом выкатились из парадного
адмиральского кабинета.
     Борис Викторович Никитин прошел всю войну на самом отчаянном и  дерзком
-- на торпедных катерах. Затея же с управлением катерами по радио -- заводка
двигателей,  их реверс, маневрирование, торпедный залп, постановка дымзавесы
при  отходе --  в боях проверена не  была.  Но  не потому,  что аппаратура и
отработка применения ее были плохи. Просто господство в воздухе принадлежало
длительное время противнику, и он  сбивал летающие лодки типа МБР-2 (морской
ближний   разведчик,   модель  вторая),   с   борта  которых   должно   было
осуществляться управление катерами. Не в этих  деталях, однако,  суть дела и
суть адмирала  Никитина.  Ведь  в основе  идеи  лежит главный  закон  лучших
русских флотоводцев  -- победа малой  кровью! Сохранить родные души, уберечь
матросов и лейтенантов от любого лишнего риска.
     Как все это сочетается с "Мать жива? Десять суток, полковник..."!
     Процедура посадки на губу,  оформление  ее, была весьма  бюрократически
занудна. Поглядите,  сколько  надо  было  собрать  резолюций  и  отметок  на
"Записке об арестовании":
     "29 августа  1951 года.  Номер роты  -- первая.  Звание и  должность --
курсант. Кем  арестован --  командиром  курса.  Причина ареста --  нарушение
Устава гарнизонной караульной службы. На какой срок и вид ареста -- 10 суток
простого".
     Наискосок:   "По   состоянию  здоровья  может   отбывать  наказание  на
гауптвахте. Майор..."
     "Принят на ГГВ 29 августа  в  16.15. Подлежит освобождению 8 сентября в
16.15. Горячую пищу давать -- ежедневно".
     "Приложение:  Справка о мыльном  довольствии. Арестованный удовлетворен
мыльным довольствием за август 1951 года.  На  мытье в бане  --  120  гр. На
стирку белья -- нет. На туалетные надобности -- 400 гр..."
     Куда мы девали такую массу мыла?..
     Продавали мешочникам возле Балтийского вокзала.
     На обороте: "В бане был  28.08.51. На арестованном состоят вещи:  лента
ВМС -- 1, тельняшка  -- 2, кальсоны -- 1, трусы -- 1, ремень с  бляхой -- 1,
ботинки яловые -- 1, носки -- 2..." и т. д. и т. п.
     ...Чтобы  оформить  справки и  резолюции  и  дождаться оказии  в  баню,
пришлось потратить двое суток. А  отпуск-то летит, ребята разъехались,  и ты
валяешься в пустом кубрике.
     В город  арестованного  даже  добряк Дон-Кихот не  выпустит. И маме уже
отписал, что  среди лучших из лучших отправлен в секретную  командировку  за
границу и мама должна гордиться замечательным сыном и его боевыми успехами.
     Ленинградская гауптвахта  в те годы находилась на Садовой улице впритык
к площади  Искусств. Здание губы не  дотянуло  сотни  метров до того,  чтобы
вылезти на эту замечательную площадь фасадом.
     Приятно, сидя на губе, сознавать, что рядом стоит вдохновенный  Пушкин,
рядом  оперетта, Русский музей, Филармония  и  шикарный отель "Европейская".
Или нет, Пушкина тогда еще не было...
     Хорошее место для размышлений о соотношении искусства и жизни,  красоты
и решеток  галерей внутреннего двора  гауптвахты! Эти  галереи тянутся вдоль
каждого  этажа, и  путь в коридор, из которого ты  уже  попадаешь в  камеру,
обязательно пролегает по ним.
     Ты идешь без  ремня и без шнурков на "гадах"  -- очень  эстетичный вид.
Позади, гремя связкой ключей, следует мичман-надзиратель.
     Морда у него зверская, но, как помню, он был даже добродушен. Во всяком
случае, не злобен, а вернее всего -- индифферентен.
     Мичман-надзиратель -- штатный  работник исправительного заведения,  ему
уже  все надоело, и  он  уже видел все и вся на этом  свете, кроме  Русского
музея и Филармонии. Он видел настоящие и поддельные истерики, хамство смелых
и наглую трусость, и трусость слезливую,  и слышал смертные  угрозы и жалкие
заискивания -- всего не перечислишь.
     А вот караул сменяется каждые сутки.
     Я  и  сам  бывал  на  карауле  гарнизонной  гауптвахты  раньше.  Караул
назначается  из  воинских частей  города по очереди.  С тем, чтобы  возможно
большее  число воинов  воочию  ощутило  то, что  такое гауптвахта и  как там
весело. Чаще в караул назначают курсантов -- будущих офицеров.
     Выводить арестованных по нужде, или  делать "шмон", то есть  обыскивать
камеры в поисках махорки  и  спичек, или осуществлять подъем  воинов в  пять
утра, выдергивая  из-под упрямых и  бесстрашных  матросов  "самолеты", -- не
очень-то приятное дело. ("Самолет" -- пляжного типа лежак, но на ножках. Ног
две и только на  хвостовом  конце фюзеляжа.  Головной  торец укладывается на
узенькую,  в  две ладони, скамью, которая идет по  периметру камеры.  Скамья
сделана узкой,  чтобы  ты на ней не засиживался. "Самолеты" же после сигнала
побудки уносятся из  камер.) Служить на гауптвахте нештатно,  то есть стоять
там  суточный  караул, на  мой вкус, еще хуже, нежели там нормально  сидеть.
Ведь к  профессии, не исключая тюремщика, надо привыкнуть,  а разве за сутки
привыкнешь обыскивать,  например, людей?  Попробуйте  сделать это хотя бы  в
шутку  с приятелем.  Потому  наиглавнейшее, о  чем думаешь,  когда прутья  и
переплетения стальной решетки галереи мелькают  слева  по борту, а  по корме
звенят  ключи  мичмана-надзирателя,  это простой  вопрос: с  кем окажешься в
камере?  Набьют  тебе  коллеги рожу для начала или пронесет? А побить могут,
если в камере  окажется  хронический шалун-матросик, от которого ты  отбирал
папиросу полгода или год назад, когда был выводящим.
     Но мне продолжало везти.
     В  камере оказались двое старшин  второй статьи. Они продемонстрировали
отличную  строевую  выучку и выправку,  когда  вскочили  и  стали по  стойке
"смирно" при появлении в дверях  мичманюги  со зверской  мордой. Они сделали
стойку получше медалированного овчара на собачьей выставке.
     Как только дверь захлопнулась и замок щелкнул, старшины уселись  на пол
камеры и продолжили  прерванную  мичманским  вторжением  игру.  Они даже  не
поинтересовались, протащил ли я курево или спички.
     Скоро выяснилось, что арестанты имели то и другое  в изобилии, потому и
не поинтересовались.
     А я, используя опыт караульного и выводящего, зашил в штаны -- суконные
второго срока, то есть  в уже вытертые и выношенные, как мои коленки, штаны,
--  спички, обломок чиркалки и курево.  Не  будем уточнять, куда и как я это
запрятал, -- вдруг новичок-надзиратель прочитает.
     Играли  старшины в занятную и самобытную игру. Увы,  мало кому ныне она
доступна. Для игры необходим дощатый пол, а у вас паркет.
     Два игрока садятся на одну и ту же половую доску в разных концах камеры
на максимальном удалении друг от друга, широко раскинув ноги в стороны.
     Игровой инвентарь -- тяжелый шар, слепленный  из  хорошо  пережеванного
черного  хлеба низшего  сорта. Шар  закаменел  и  будет, пожалуй,  потяжелее
бильярдного.
     Характер игры  военный. Надо поразить наиболее уязвимое место партнера.
При  этом вы не имеете права бросать шар. Он  должен  катиться по  доске, ни
разу не подскочив на ней.
     Для определения  точности попадания  не нужно ни  видеотелемонитора, ни
другой  сложной  финишной  современной  техники. Если попадание  точное,  то
партнер  в  автоматическом  режиме,  без всякого  участия подлого и  лживого
сознания,  восклицает:  "Ой!!!"  Потом  он  некоторое   время  матерится,  с
неподдельной опять же  злобой  и азартом перебрасывая шар из  руки  в руку и
прицеливаясь для обратного отомстительного броска.
     Продолжительность игры ограничена только  крепостью  нервов партнеров и
их, так необходимой на флоте, выдержкой.
     Вопросы генетической наследственности в  те времена еще  не мучили наши
умы и не мешали спать по ночам, ибо гены  еще  были  зловещим бредом мировой
буржуазии и космических космополитов. Потому я и принял участие в игре.
     Без шуток: очень сложная и азартная игра! Надо обладать большим опытом,
чтобы  пустить шар строго  по  доске,  ибо если  шар  чуть захватит  стык  с
соседней доской  и при этом  попадет противнику в ногу,  то партнер получает
право  на  двойной  бросок.  Тут даже не только  опыт нужен, но и талант,  и
искусство. Я  вышел из игры довольно быстро. Потому что у меня не  оказалось
ни первого, ни второго, ни третьего.
     В силу этого я на следующие сутки попросился на работу.  Не  знаю,  как
ныне, а в сентябре пятьдесят первого года арестованные простым арестом могли
работать, а могли и не работать -- по собственному желанию.
     Мои  коллеги пачкать руки  грязной тачкой  не  хотели, а я каждое  утро
отправлялся  к  Красненькому  кладбищу  -- мы  строили  трамвайную линию  на
Стрельну.
     В  шесть  утра на  Садовой  улице возле  губы  останавливался  грузовой
трамвай с двумя прицепами-платформами. Мы залезали на платформы  и громыхали
через пустынный  еще и спящий  город в Автово. Утреннее путешествие мне даже
нравилось.  Но вот  вечернее --  нет. Любой  прохожий  мог увидеть  меня  на
открытой трамвайной  платформе, а известно, что Ленинград отличается от всех
городов планеты еще  и тем, что  каким-то чудом среди трех миллионов жителей
на каждом перекрестке встречаешь знакомого, даже если знакомых у тебя жалкая
дюжина.   И   я   боялся:  до   матери   докатится,   что   ее   сын   не  в
спецзагранкомандировке, а просто-напросто копается в  земле и  костях  возле
Красненького  кладбища  -- трамвайная линия  прихватила  край сровненного  с
пустырем многие годы назад захоронения. И  экскаваторы иногда выбрасывали на
свет  божий  останки  наших  предков.  А  мы  разравнивали грунт  лопатами и
укладывали на подготовленное полотно шпалы.
     Первые  дни  сентября, чудесная погода, листья  только-только  начинают
облетать с деревьев,  загородный воздух, ветерок  с залива, запах  смолы  от
свежих шпал, шорох камышей в придорожных болотах  и иван-чай  на пригородных
свалках, и добрые женщины -- дорожные работницы, с которыми мы таскали шпалы
в одной упряжке.
     Они по русской  древней традиции жалели арестованных матросиков и, хотя
сами существовали впроголодь, делились то молоком, то хлебом.
     ...И пусть солдат всегда найдет
     У вас приют в дороге...
     Кто  мог из  арестованных  матросиков, платил им  по наличному счету  в
кустах  ивняка  и среди могил Красненького кладбища. Вероятно, вы понимаете,
чего даже больше хлеба хотелось женщинам-работягам в послевоенные времена.
     Часовые в таких случаях не замечали исчезновения должника с зоны. Самые
отчаянные из ребят этим пользовались и даже срывались в самоволку в город на
часок-другой.  Круговая порука действовала безотказно,  и норму  должников и
самовольщиков  дорабатывали менее  отчаянные,  проклиная при этом  и себя, и
самовольщиков.
     Начали снижение. Быстро нынче летают воздушные лайнеры...
     Самое  тягомотное  на  гауптвахте  --  воскресенья,  когда не возят  на
работу. Тогда в обязательном порядке положена прогулка. Она  в  том, что вас
выводят из  камер на зарешеченную  галерею и стоишь по стойке  "вольно",  но
заложив руки за спину, с полчасика.
     Если из шеренги кто-нибудь вякнет чего-нибудь надзирателю, то мичманюга
командует:  "Кру-гом!  Два  шага  вперед!  Марш!"  И  шеренга оказывается  в
положении "носом в стенку". И "гуляет" до самого конца уже в такой позиции.
     Симпатичное на губе для моряков то, что  утром дают  не только  хлеб  и
чай,  как  испокон  веку завтракает  флот, но,  например,  пару  картошек  с
кусочком соленой трески -- по сухопутно-солдатскому обычаю.