Яхтинг в России



Владимир Кунин - "Иванов и Рабинович или Ай гоу ту Хайфа"
 


КАК ВОПРЕКИ ПРАВИЛАМ КАПИТАН ПЕРВЫМ СОШЕЛ С СУДНА



КАК ВОПРЕКИ ПРАВИЛАМ КАПИТАН ПЕРВЫМ СОШЕЛ С СУДНА

Следующим утром, едва только солнце стало подниматься над горизонтом, Арон уже стоял у газовой плиты в камбузе и готовил завтрак.

Убаюкивающе плескалась вода за бортом "Опричника", день начинался с тишины и покоя, и море было гладким и светлым.

В кокпит вылез заспанный Василий и негромко сказал Арону: - Гальюн, собаки, сделали такой узенький! Как ты со своей толстой задницей там поворачиваешься - ума не приложу.

- Тихо, ты, обормот... Марксен спит. Васенька, нам Немка столько жратвы оставил!.. - вполголоса сказал Арон.

- Немку жалко... - вздохнул Василий. - Было бы у него разрешение на выезд - с нами мог бы пойти...

- "Бы", "бы", "бы"!.. - передразнил его Арон. - Если бы у бабушки были яйца, то она была бы уже не бабушкой, а дедушкой. У Немки еще жена, двое детей и мать-старуха!..

- У нас что, места мало, что ли? - вскинулся Василий. - Я, например, очень люблю детей!

- Да тише ты! Сколько тебе говорить - спит человек!.. - Все равно - пора будить. Василий решительно полез в каюту, негромко напевая: Марксен Иванович! А, Марксен Иванович! Солнышко светит ясное, здравствуй, страна прекрасная! Кончай ночевать, Марксен Иванович... Марксен... И тут из каюты раздался дикий крик Василия:

- Арон!!! Арон!.. Сюда!.. Сюда!.. Арон!..

Арон в ужасе рванулся в каюту, на ходу роняя тарелки. Василий вжался в стенку, отделяющую кают-компанию от форпика, где спал Марксен Иванович, безумными глазами смотрел туда, протягивал трясущиеся руки, захлебывался и прерывисто шептал:

- Что это... Что это, Арон?.. Что же это, Арончик!.. Арон заглянул в форпик, куда в животном страхе протягивал руки Василий, и увидел...

... МЕРТВОГО МАРКСЕНА ИВАНОВИЧА... Глаза Марксена Ивановича были открыты, и в них навечно застыло страдание. Левая рука, свисавшая до полу, была скрючена последней в его жизни болью. А под пальцами, совсем близко, от слабенькой качки каталась по полу тоненькая открытая пробирочка с нитроглицерином. Крохотные белые таблеточки хрустели под ногами Арона.

- Ой... Ой... - застонал Арон. - А мы в это время спали, как пьяные сволочи...

Он схватился за голову, качнулся и рухнул на колени перед мертвым Марксеном Ивановичем...

 

На кладбище Леха, Гриня, Аркадий и Митя были в военной форме. Держали в руках фуражки, сопели, уткнувшись глазами в уже засыпанную могилу.

Нема Блюфштейн в строгом черном костюме смотрел поверх чахлых кустиков бессмысленно и отрешенно...

Маленький, худенький Вася плакал, уткнувшись носом в грудь большого и грузного Арона. Не замечая собственных слез, Арон гладил Васю по голове и что-то пришептывал ему и пришептывал.

Потом все вместе молча и долго шли сквозь строй еще неухоженных, свежих могил, без памятников и надгробий, с наспех сколоченными оградками, с увядшими, высохшими и сгнившими цветами, пожухлыми, выгоревшими черными лентами и облезлыми золотыми надписями на них.

За кладбищенским забором стояли две "Волги" - Лехи и Грини. - Садитесь, мужики, - распахнул дверцы Леха.

- Мы пройдемся, Леха, - сказал ему Арон.

Казанцев вздохнул, покачал головой:

- Здесь, знаешь, сколько идти!..

- Не знаю, - ответил Арон. - Мы с Васей пройдемся. - У вас хоть деньги есть? - спросил Леха.

- Что?.. - не понял его Вася.

- Я спрашиваю, деньги у вас есть? - Ах, деньги... - Вася шмыгнул носом, вытер глаза. - Да, да. Конечно! Деньги... Есть деньги... А как же!

Вася торопливо полез во внутренний карман куртки и вытащил пачку пятидесятирублевок. Протянул ее Лехе:

- Вот, Леха... Пять тысяч... Возьми. Нас не будет, а вы ему памятник... Марксену Ивановичу... - и Вася снова заплакал.

Леха стал отпихивать пачку:

- Ты что, Васенька... Неужто мы сами не можем!.. - Возьми, Леха, - жестко сказал Арон. - Так будет правильно. Ну, а если не хватит - добавите.

- А вы-то как же? - спросил Нема. - А нам они с завтрашнего дня - ни к чему, - ответил Арон. Он обнял Васю за плечи и повел его вдоль кладбищенской ограды, а потом через пыльный, грязный, раскаленный солнцем пустырь, к шоссе, по которому надо было еще долго-долго идти, чтобы добраться до знаменитого города моря, когда-то прекрасно придуманного лучшими писателями России двадцатых годов...